Rambler's
Top100
Фантастика.
[На главную] [Алфавитный указатель] [Буква «Ж»] [Жюль Верн]

Жюль Верн
Путешествие к центру Земли

Продолжение 3

Оглавление Начало Продолжение 1 Продолжение 2 Продолжение 3 Окончание

33

Суббота, 15 августа. Море так же однообразно, берегов не видно. Одна лишь бескрайняя даль.

Голова у меня всё ещё болит после галлюцинации.

Дядюшке ничего не грезилось, но он не в духе. Он то обозревает в подзорную трубу море во всех направлениях, то с досадой скрещивает руки, и лицо его принимает сердитое выражение.

Я вижу, что к профессору Лиденброку возвращается его прежняя нетерпимость, что я и отмечаю в моём журнале. Только опасность, которой я подвергался, и мои страдания вызвали у него тёплое человеческое чувство, но, как только я выздоровел, он снова стал раздражителен.

— Вы, кажется, чем-то обеспокоены, дядюшка, — спрашиваю я, видя, что он часто подносит к глазам подзорную трубу.

— Обеспокоен? Нет!

— Значит, теряете терпение?

— Есть отчего!

— Но ведь мы плывём так быстро…

— Ну, что ж из того? Не скорость слишком мала, а море слишком велико!

Тут я вспоминаю, что профессор перед отплытием определил длину этого подземного моря в тридцать лье. Но мы уже проплыли в три раза большее расстояние, а южные берега ещё и не показывались.

— Мы плывём, но не спускаемся в недра Земли, — продолжает профессор. Ведь это только потерянное время, а я совсем не для того забрался в такие дебри, чтобы совершать увеселительную прогулку по этому пруду!

Итак, он называет нашу переправу прогулкой, а море — прудом!

— Но, — говорю я, — раз мы избрали путь, указанный Сакнуссемом…

— В этом и весь вопрос! Тот ли это путь? Встретил ли Сакнуссем эту водную поверхность? Плыл ли он по ней? Не сбил ли нас с пути ручей, который мы избрали своим проводником?

— Во всяком случае, нам нечего жалеть, что мы попали сюда. Зрелище великолепное, и…

— Дело не в зрелищах! Я поставил себе определённую цель и хочу достигнуть её! Поэтому не говори мне о красотах!

Я принимаю это к сведению и не обращаю внимания на то, что профессор кусает губы от нетерпения. В шесть часов вечера Ганс требует своё жалованье, и ему выдаются его три рейхсталера.

Воскресенье, 16 августа. Ничего нового. Та же погода. Ветер свежеет. Просыпаясь, спешу установить силу света. Я по-прежнему боюсь, как бы световые явления не потеряли силу, а потом и совсем не исчезли. Но напрасно: тень от плота ясно вырисовывается на поверхности воды.

Право, это море бескрайнее. Оно, вероятно, так же широко, как Средиземное море или даже как Атлантический океан. А почему бы не так?

Дядюшка часто измеряет его глубину. Он привязывает самую тяжёлую кирку к концу верёвки и опускает её на глубину двухсот морских саженей. Дна не достать. С большим трудом (вытаскиваем наш лот из воды.

Когда кирку вытянули, наконец, на плот, Ганс обращает моё внимание на то, что на её поверхности заметны сильно вдавленные места. Можно подумать, что этот кусок железа был сильно ущемлён между двумя твёрдыми телами.

Я смотрю на охотника.

— Tander! — говорит он.

Я не понимаю. Обращаюсь к дядюшке, но дядюшка весь погружён в размышления. Я не решаюсь его тревожить. Обращаюсь снова к исландцу. Тот поясняет мне свою мысль, открывая и закрывая несколько раз рот.

— Зубы! — говорю я с изумлением, внимательно вглядываясь в железный брусок. Ну, конечно! Это следы зубов, вдавленные в металл! Челюсти, вооружённые такими зубами, должны быть чрезвычайно сильны! Стало быть, здесь, глубоко под водой, существует какое-то допотопное чудовище, прожорливее акулы и страшнее кита? Я не могу оторвать взгляда от кирки, наполовину изгрызенной! Неужели мои видения прошлой ночи обратятся в действительность?

Эти мысли тревожат меня весь день, и моё волнение немного утихает в те часы, когда я сплю.

Понедельник, 17 августа. Я стараюсь припомнить, какие инстинкты свойственны тем допотопным животным, которые, следуя за слизняками, ракообразными и рыбами, предшествовали появлению на земном шаре млекопитающих. В то время мир принадлежал пресмыкающимся. Эти чудовища владели морями триасового периода. Природа наделила их самой совершенной организацией. Какое гигантское строение! Какая невообразимая сила! Самые крупные, и страшные из современных пресмыкающихся — аллигаторы и крокодилы — лишь слабое подобие своих предков мезозойской эры.

Я дрожу при мысли о возможном появлении этих морских гадов. Живыми их не видел ещё ни один человеческий глаз! Они обитали на Земле за целые тысячелетия до появления человека, но кости этих ископаемых, найденные в каменистых известняках, называемых англичанами «lias» [нижний отдел юрской системы], дали возможность восстановить их анатомическое строение и представить себе их гигантские размеры.

Я видел в гамбургском музее скелет одного из этих пресмыкающихся длиною в тридцать футов. Неужели же мне, жителю Земли, суждено увидеть воочию одного из представителей допотопного семейства? Нет! Это невозможно! Однако его сильные зубы оставили на железе свой отпечаток, по которому я узнаю, что они конической формы, как у крокодила.

Мои глаза с ужасом устремлены на море. Я боюсь, что вот-вот вынырнет один из обитателей подводных пещер.

Я подозреваю, что профессор Лиденброк думает о том же, если даже и не разделяет мои опасения, потому что, осмотрев кирку, он кидает взгляд на океан.

«Чёрт возьми, — говорю я про себя, — зачем только ему вздумалось измерять глубину? Он потревожил, быть может, какое-нибудь животное в его логовище, и если мы не подвергнемся нападению во время плавания…»

Взглянув на оружие, я удостоверяюсь, что оно в порядке; дядюшка замечает мой взгляд и выражает своё одобрение.

Волнение на поверхности воды указывает на то, что в морских глубинах неспокойно. Опасность приближается. Надо быть настороже!

Вторник, 18 августа. Наступает вечер, или, лучше сказать, то время, когда у нас смыкаются веки, ибо на этом океане нет ночи, и немеркнущий свет утомляет глаза, как если бы мы плыли под солнцем полярных морей. Ганс сидит у руля. И, пока он бодрствует, я сплю.

Два часа спустя я просыпаюсь от страшного сотрясения. Плот с невероятной силой взмывает над волнами и отбрасывается на двадцать туазов в сторону.

— Что случилось? — кричит дядюшка. — Не наскочили ли мы на мель?

Ганс указывает пальцем на тёмную глыбу, видневшуюся на расстоянии двухсот туазов от нас, которая то всплывает, то погружается. Я всматриваюсь и вскрикиваю:

— Да это же колоссальная морская корова!

— Да, — отвечает дядюшка, — а вот тут — морская ящерица необыкновенной величины.

— А там, дальше, — чудовищный крокодил! Взгляните, «акая у него широкая челюсть и какие зубы! Ах, он исчезает!

— Кит, кит! — кричит затем профессор. — Я узнаю его по громадным плавникам. Посмотри, какой столб воды и воздуха он выбрасывает!

Действительно, два водяных столба вздымались над морем на значительную высоту. Мы удивлены, поражены, объяты ужасом при виде этого стада морских чудовищ. Они сверхъестественной величины, и самое меньшее из них может одним ударом своего хвоста вдребезги разбить весь плот. Ганс пытается переменить направление, чтобы избежать опасного соседства, но замечает с другой стороны не менее страшных врагов: морскую черепаху в сорок футов ширины и морскую змею в тридцать футов длины, громадная голова которой показывается из волн.

Бегство невозможно. Чудовища приближаются; они носятся вокруг плота с такой скоростью, что курьерский поезд не догнал бы их; они описывают концентрические круги вокруг плота. Я схватываю карабин. Но что может сделать пуля с чешуёй, прикрывающей туши этих животных?

Мы замерли от ужаса. Вот они уже совсем близко! С одной стороны крокодил, с другой — змея. Остальное стадо морских чудищ исчезло. Я собираюсь выстрелить. Ганс знаком останавливает меня. Морские гады проносятся в пятидесяти туазах от плота, бросаются друг на друга и в ярости не замечают нас.

В ста туазах от плота завязывается бой. Мы ясно видим сражающихся чудовищ.

Но мне кажется, что появляются и другие животные, чтобы принять участие в схватке: морская свинья, кит, ящерица, черепаха. Они всплывают поочерёдно. Я указываю на них Гансу. Но тот отрицательно качает головой.

— Tva, — говорит он.

— Что? Два? Он утверждает, что лишь два…

— Он прав, — восклицает дядюшка, не отнимая от глаз подзорной трубы.

— Не может быть!

— Да! У первого из этих чудовищ морда морской свиньи, голова ящерицы, зубы крокодила, что и ввело нас в заблуждение. Это самое страшное из допотопных пресмыкающихся — ихтиозавр!

— А другое?

— Другое — змея, скрытая под щитом черепахи, страшный враг первого плезиозавр!

Ганс не ошибся. Тут — только два чудовища! У меня перед глазами пресмыкающиеся океанических вод мезозойской эры. Я различаю кровавый глаз ихтиозавра, величиной с человеческую голову. Природа наделила его чрезвычайно сильным органом зрения, способным выдержать давление глубинных водяных слоёв. Его справедливо назвали китом пресмыкающихся, так как он столь же быстр в движениях и огромен, как кит. Длина его достигает не менее ста футов, и я могу судить о его величине, когда он высовывает из воли вертикальные хвостовые плавники. В его огромной челюсти насчитывается, по мнению естествоиспытателей, не менее ста восьмидесяти двух зубов!

Плезиозавр — змея с цилиндрическим туловищем, коротким хвостом, лапами в форме вёсел. Туловище плезиозавра сплошь одето щитом, а свою гибкую лебединую шею он может высовывать на тридцать футов из воды.

Животные сражаются с неописуемой яростью, вздымая целые водяные горы; наш плот рискует каждый миг перевернуться. Слышен страшный рёв. Животные в этой схватке буквально слились друг с другом. Я не могу отличить одно от другого. Ярость победителя может обрушиться на нас.

Проходит час, два часа. Битва продолжается с той же ожесточённостью. Животные то приближаются, то удаляются от плота. Мы стоим неподвижно, приготовившись стрелять.

Вдруг и ихтиозавр и плезиозавр исчезают под волнами. Проходит несколько минут. Не закончится ли борьба в морских глубинах?

Внезапно над водой поднимается огромная голова, голова плезиозавра. Чудовище смертельно ранено. Я не вижу на нём его панциря. Только его длинная шея торчит кверху, наклоняется, снова выпрямляется, ударяется о волны, как гигантский бич, и извивается, как перерезанный червяк. Волны расходятся на далёкое расстояние. Брызги ослепляют нас. Но скоро агония пресмыкающегося приходит к концу, его движения слабеют, конвульсии прекращаются и длинный остов изувеченной змеи вытягивается неподвижной массой на лёгкой зыби моря.

Вернулся ли ихтиозавр в свою подводную пещеру, или он снова появится на поверхности моря?

34

Среда, 19 августа. К счастью, поднявшийся ветер позволяет нам бежать с театра военных действий. Ганс по-прежнему стоит у руля. Дядюшка, отвлечённый разыгравшейся битвой от размышлений, которыми он был поглощён, вновь погружается в созерцание моря.

Путешествие снова принимает однообразный характер, но это однообразие я всё же не променял бы на опасное разнообразие вчерашнего дня.

Четверг, 20 августа. Ветер северо-восточный, довольно изменчивый. Тепло. Мы плывём со скоростью трёх с половиной лье в час.

Около полудня послышался отдалённый гул. Я лишь отмечаю факт, не входя в объяснение его. Гул не стихает.

— Должно быть, где-то вдалеке, — говорит профессор, — волны разбиваются о прибрежные утёсы или о какой-нибудь скалистый островок.

Ганс взбирается на мачту, но не подаёт сигнала о близости какой-либо отмели. Море стелется ровной гладью до самой линии горизонта.

Проходит три часа. Кажется, что мы слышим рёв отдалённого водопада.

Я высказываю своё мнение дядюшке, но он качает головой. Однако я убеждён, что не ошибаюсь. Неужели же мы несёмся навстречу водопаду, который низвергает нас в бездну?

Возможно, что этот способ спускаться вниз и придётся по душе профессору, ведь он мало чем отличается от спуска по вертикали, но я…

Во всяком случае, в нескольких милях от нас, с подветренной стороны, видимо, происходит какое-то явление, порождающее этот гул, потому что теперь сила звука сильно возросла. Откуда же исходит этот грохот — с неба или с океана?

Я вглядываюсь в облака водяных паров, висящие в атмосфере, и стараюсь проникнуть в их толщу. Небо спокойно. Облака, поднявшись к самому своду, казалось, так и застыли на месте, растворяясь в холодных излучениях светила. Причину гула приходится, следовательно, искать в другом месте.

И я вопрошаю тогда прозрачный и совершенно безоблачный горизонт. Вид его неизменен. Но если гул объясняется близостью водопада или тем, что море низвергается в какой-нибудь подземный водоём, и этот рёв исходит от ниспадающей водной массы, то ведь течение должно стать более быстрым и бурным, и мы сможем почувствовать угрожающую нам опасность. Я наблюдаю течение. На море ровная зыбь. Пустая бутылка, брошенная в море, держится на воде.

Около четырёх часов Ганс снова взбирается на мачту, обозревает сверху весь полукруг, описываемый перед нами океаном, и взгляд его останавливается на одной точке. Его лицо не выражает изумления, но он глаз не сводит с этой точки.

— Он что-то увидел, — говорит дядюшка.

— Как будто!

Ганс спускается, указывает рукой на юг и говорит:

— Der nere!

— Там? — переспрашивает дядюшка.

И, хватая подзорную трубу, он внимательно смотрит в неё целую минуту, которая кажется мне вечностью.

— Да, да! — кричит он.

— Что же вы видите?

— Огромный столб воды, вздымающийся над морем.

— Опять какое-нибудь морское чудовище?

— Может быть.

— Так повернём на запад; ведь мы знаем, как опасно встречаться с этими первобытными морскими гадами!

— Будем плыть, как плыли, — отвечает дядюшка.

Я обращаюсь к Гансу. Ганс с невозмутимым спокойствием управляет рулём.

Однако если на расстоянии по крайней мере двенадцати лье можно различить струю воды, то животное должно быть сверхъестественной величины. Самая обыкновенная осторожность требовала бежать. Но мы не для того прибыли сюда, чтобы соблюдать осторожность.

И мы плывём, как плыли! Чем ближе мы подплываем, тем огромнее становится водяной столб. Какое же чудовище может вмещать в себе такое количество соды и беспрерывно его выбрасывать?

В восемь часов вечера мы находимся всего лишь в двух лье от животного. Его огромная туша вздымается в море, подобно островку. Обман зрения или страх? Но мне кажется, что длина этого чудовища превышает тысячу туазов! Что же это за китообразное животное, о существовании которого не подозревали ни Кювье, ни Блюменбах? Оно лежит неподвижно, словно спит; море, невидимому, не в силах его поднять, и только волны плещутся о его бока. Водяной столб, высотою в пятьсот футов, падает с оглушительным шумом, как дождь. А мы, безумцы, плывём прямо к этой чудовищной туше, которую не насытила бы и на один день целая сотня китов.

Мною овладевает ужас. Я не хочу плыть дальше! Если понадобится, я разрублю снасть! Я возмущаюсь профессором, но он не обращает на меня никакого внимания.

Вдруг Ганс встаёт, указывает пальцем на угрожающую точку и говорит:

— Holme!

— Остров! — кричит дядюшка.

— Остров? — говорю я, пожимая плечами.

— Очевидно, — отвечает профессор и раскатисто хохочет.

— Но этот водяной столб?

— Geyser! — говорит Ганс.

— Конечно, гейзер! — отвечает дядюшка. — Гейзер, подобный тем, какие существуют в Исландии! [Geyser Hecla — «Горячий ключ», находящийся у подножия Геклы]

Сначала я никак не хотел согласиться с тем, что мог так грубо ошибиться: принять островок за морское чудовище! Но очевидность доказывает противное, и я принуждён, наконец, признаться в своей ошибке. Просто-напросто: естественное явление!

Чем ближе мы подплывали, тем грандиознее представлялись нам размеры водяной струи. Островок в самом деле удивительно похож на китообразное животное, голова которого поднимается над морем на десять туазов. Гейзер в Исландии произносят: «Гейсер», что означает «Ярость», — величественно вздымается на берегу островка. Время от времени раздаётся глухой взрыв, и мощная струя воды, как бы в припадке ярости, взлетает до самых облаков, разбрасывая вокруг целые снопы пара. Водяной столб, и ничего больше! Ни трещинных излияний, ни горячих источников, ничего, кроме этого водяного столба вулканического происхождения! Космические излучения, пропуская свои лучи сквозь призму водяных капель, создавали феерическое впечатление.

— Пристанем к берегу, — говорит профессор.

Но необходимо осторожно обогнуть этот водяной столб, который моментально пустил бы наш плот ко дну. Ганс, искусно маневрируя, пристаёт к острову.

Я выскакиваю на скалу. Дядюшка проворно следует за мной, и только охотник остаётся на своём посту, как человек, привыкший ничему не удивляться.

Мы ступаем по граниту, смешанному с кремнистым туфом; земля дрожит под нашими ногами, как перегретый паровой котёл, от неё пышет жаром. Мы подходим к небольшому водоёму, из которого бьёт горячий ключ. Я опускаю в кипящую воду термометр, и он показывает сто шестьдесят три градуса.

Значит, вода выходит из раскалённого очага. Это решительно противоречит теориям профессора Лиденброка. Я не могу не отметить этого факта.

— Ну, и что ж? — возражает он. — Что в этом такого, что говорило бы против моей теории?

— Ничего, — отвечаю я сухо, видя, что имею дело с неисправимым упрямцем.

Всё же должен признаться, что нам до сих пор удивительно везло и что, по неизвестной мне причине, наше путешествие совершается при благоприятных условиях температуры; но мне кажется очевидным, даже несомненным, что мы рано или поздно окажемся в таких местах, где центральный жар достигнет наивысшей степени и выйдет за пределы всех термометрических измерений.

— Поживём, увидим! — говорит профессор. И, назвав вулканический островок именем своего племянника, он даёт знак к отплытию. Я ещё несколько минут наблюдаю за гейзером. Я замечаю, что его струя бьёт вверх неравномерно, что иногда сила её уменьшается, потом снова возрастает; я приписываю это явление неравномерному давлению паров, скопившихся в его хранилище.

Наконец, мы отплываем, обходя чрезвычайно крутые южные скалы. Ганс во время остановки привёл плот в порядок.

Перед отплытием я произвожу несколько наблюдений, чтобы определить пройденное расстояние, и записываю результаты в свой журнал. Мы прошли со времени нашего отплытия из бухты Гретхен двести семьдесят лье и находимся в шестистах двадцати лье от Исландии, под Англией.

35

Пятница, 21 августа. На другой день великолепный гейзер исчез из виду. Свежий ветер уносит наш плот от острова Акселя. Рёв воды мало-помалу затих.

Погода, если позволено так выразиться, скоро переменится. Атмосфера насыщается парами, которые вбирают в себя электричество, порождаемое испарением солёной воды; тучи всё ниже нависают над морем и принимают однообразную оливковую окраску; электрические лучи едва пробиваются сквозь густую завесу, опущенную над сценой, где должна разыграться бурная драма.

Я переживаю совершенно особое состояние, свойственное всякому живому существу на земле перед стихийным бедствием. Слоисто-кучевые облака на южной стороне горизонта являют собой грозное зрелище: в них есть нечто неумолимое, как это наблюдается перед грозой. Воздух удушливый, море спокойное.

Облака скопляются в плотные, тяжёлые хлопья, расположенные в живописном беспорядке; постепенно эти хлопья взбухают, количество их уменьшается, но зато увеличивается их объём, и плотность их такова, что они не могут отделиться от горизонта; но усиливающийся ветер гонит облака вверх, и они понемногу сливаются воедино, темнеют и скоро образуют один грозный слой; порою клуб пара, ещё пронизанный лучом света, врывается в этот сероватый покров и вскоре исчезает в его пустой массе.

Атмосфера, очевидно, насыщена электричеством: я весь пропитан им; волосы мои становятся дыбом, словно при приближении к электрической машине. Мне кажется, что если бы мои спутники дотронулись до меня в эту минуту, они получили бы сильный удар.

В десять часов утра признаки бури становятся ещё ощутимее.

Мне не хочется ещё верить угрозам неба, и всё же я не могу не сказать:

— Готовится буря!

Профессор не отвечает. Он в убийственном настроении, в которое его приводит эта безбрежная водная пустыня. Он только пожимает плечами.

— Будет гроза, — говорю я, указывая на горизонт. — Тучи нависают над морем, словно собираются раздавить его!

Полнейшая тишина. Даже ветер стих. Природа как бы замерла, ни дуновения… Поднятый парус висит складками на мачте, и на её конце я замечаю уже блуждающий огонёк «св.Эльма». Плот застыл на мёртвой морской зыби. Но раз мы не плывём, к чему же парус, ведь это может погубить нас при первом же порыве ветра?

— Спустить парус, — говорю я, — убрать мачту! Так будет благоразумнее!

— Нет, чёрт возьми! — кричит дядюшка. — Ни за что! Пусть подхватит нас ветер! Пусть мчит нас буря! Должен же я, наконец, увидеть прибрежные скалы, хотя бы наш плот разбился о них в щепки!

Не успел ещё дядюшка окончить свою тираду, как южная часть горизонта изменила свой вид. Грозовые тучи разражаются ливнем; воздух бурно врывается в пустое пространство, образовавшееся от сгущения паров, заполняет его и порождает ураган. Буря исходит из самых недр пещеры. Темнеет. Мне с трудом удаётся сделать ещё несколько отрывочных заметок.

Плот бросает то вверх, то вниз. Ветер сбивает с ног дядюшку. Я подползаю к нему. Он держится за кусок каната и, невидимому, с удовольствием наблюдает игру разбушевавшихся стихий.

Ганс не шевельнётся. Длинные волосы, развеваемые ветром, окутывают его каменное лицо и придают ему тем более оригинальный вид, что на концах волос загораются искры. Он похож на первобытного человека.

Однако мачта ещё держится. Парус надувается, как наполненный воздухом пузырь, готовый лопнуть. Плот несётся со скоростью, которую я не в состоянии определить, но всё же в скорости он уступает грозовой туче: дождевые капли начинают бить прямо по плоту.

— Парус, парус! — кричу я, делая знаки спустить его.

— Нет! — отвечает дядюшка.

— Nej, — говорит Ганс, слегка качая головой.

Между тем дождь, точно низвергающийся водопад, застилает горизонт, а мы, как безумные, несёмся всё вперёд! Не успевает ливень обрушиться на нас, как тучи разверзаются, вздымаются волны и электричество, скопившееся в высших слоях атмосферы благодаря химическим процессам, начинает свою игру. Молнии рассекают гранитный свод; удары грома следуют один за другим; вся масса паров раскаляется; град, пронизанный ярким светом, ударяется о наши инструменты и приборы, и разбушевавшиеся воды будто полыхают огнём.

Глаза мои ослеплены, уши — оглушены; я должен крепко держаться за мачту, которая гнётся, как тростник, от порывов ветра!..

(Тут мои путевые записки становятся весьма неполными. Я могу делать лишь беглые заметки, так сказать, на лету! Но в их немногословности, даже в нечёткости почерка, таится отпечаток чувств, владевших мною в ту пору; и они лучше, чем моя память, передают впечатления тех дней.)

Воскресенье, 23 августа. Где мы? Куда унесло нас?

Ночь была ужасающая. Ураган не утихает.

Мы живём среди рёва бури и непрерывных раскатов грома. Из ушей течёт кровь. Нельзя обменяться ни единым словом.

Молнии сверкают беспрестанно. Я вижу, как зигзаги молний, коснувшись водной поверхности, снова взвиваются вверх, ударяясь о гранитный свод. А что, если свод обрушится? Иной раз молния раскалывается или же принимает форму огненного шара, который разрывается, как бомба. Разгул стихий как будто не возрастает; он достиг той высшей степени, какую может вынести человеческое ухо. Тучи мечут огни; электричество разряжается, не переставая; тысячи водяных столбов взлетают в воздух и снова падают в вспененные волны.

Куда мы несёмся?.. Дядюшка лежит, растянувшись во весь рост, на краю плота.

Жар усиливается. Я смотрю на термометр, он показывает… (цифра стёрта).

Понедельник, 24 августа. Буре конца не будет! Отчего бы состоянию этой столь плотной атмосферы, раз изменявшись, не стать окончательным?

Мы изнемогаем от усталости. Ганс всё тот же. Плот неизменно несётся к юго-востоку. Мы находимся на расстоянии свыше двухсот лье от острова Акселя.

В полдень ветер крепчает; приходится крепко привязать к плоту все предметы, составляющие наш груз. Мы также привязываем и самих себя. Волны перекатываются через наши головы. За последние три дня нельзя перекинуться ни единым словом. Открываем рот, шевелим губами, но ни одного внятного слова не удаётся произнести: даже если пробуем говорить в самое ухо, и то ничего не слышим.

Дядюшка приближается ко мне, что-то говорит. Мне кажется, он хочет сказать: «Мы погибли!» Однако я не уверен в этом.

Я пишу ему: «Спустим парус!»

Он знаком выражает своё согласие. И вдруг огненный шар падает на плот. Мачта и парус мгновенно взлетают а воздух, точно какой-то птеродактиль фантастическая птица первых веков.

Мы цепенеем от ужаса. Шар, бело-лазоревый, величиной с десятидюймовую бомбу, медленно перекатывается с одного места на другое, вскакивает на мешок с провизией, снова тихонько соскальзывает, подпрыгивает, чуть не задевает ящик с порохом. О, ужас! Мы взлетим на воздух! Нет, сверкающий диск катится дальше: приближается к Гансу, который глаз от него не отрывает, затем к дядюшке; тот бросается на колени, чтобы увернуться от него; потом ко мне, мертвенно бледному и дрожащему от нестерпимого блеска и жара; шар вертится около моей ноги; я пытаюсь ногу отдёрнуть. Но это мне не удаётся.

Запах озона наполняет воздух, проникает в гортань и лёгкие. Мы задыхаемся.

Отчего же я не могу отдёрнуть ногу? Электрический шар намагнитил всё железо на плоту: приборы, инструменты, оружие начинают перемещаться и со звоном ударяются друг о друга; гвозди на моих башмаках плотно пристали к железной пластинке, вставленной в дерево. Вот почему я не могу отдёрнуть ногу!

Наконец, с громадным усилием мне удаётся освободить ногу в то самое мгновение, когда шар в своём вращательном движении подбирается уже к ней…

Ах, какой ослепительный свет! Тут шар взрывается! Мы облиты огненными струями!

Потом всё гаснет. Я успеваю только рассмотреть, что дядюшка лежит на плоту, а Ганс по-прежнему сидит за рулём и «извергает огонь», потому что насквозь пропитан электричеством!

Куда мы плывём? Куда?

Вторник, 26 августа. Я прихожу в себя после длительного обморока. Гроза продолжается; молнии сверкают, извиваясь, как клубок змей.

Неужели мы всё ещё на море? Да, и несёмся с невероятной скоростью! Мы проплыли под Англией, под Ла-Маншем, Францией, а быть может и под всей Европой!

Снова слышится гул! Очевидно, волны разбиваются о скалы!.. Но тогда…

36

На этом заканчиваются записи моего, как я его назвал, «корабельного журнала», который мне удалось спасти во время крушения. Буду продолжать свой рассказ.

Что произошло во время крушения плота, наскочившего на подводные камни, я не могу сказать. Я почувствовал, что упал в воду; и если я избежал смерти, если тело моё не было разбито об острые утёсы, то этим я обязан Гансу, который вытащил меня своей сильной рукой из пучины.

Мужественный исландец отнёс меня подальше от набегавших волн на горячий песок, где я очутился рядом с дядюшкой.

Потом он вернулся обратно на скалистый берег, о который бились разъярённые волны, чтобы спасти что-нибудь из нашего имущества, уцелевшего от катастрофы. Я не мог говорить; я был разбит от волнения и усталости; мне понадобился целый час, чтобы прийти в себя.

Дождь лил как из ведра; дождь припустил ещё пуще, но это последнее усилие предвещало конец грозы. Казалось, хляби небесные разверзлись, но мы укрылись от ливня под выступом скалы. Ганс приготовил обед, до которого я не дотронулся, потом мы все, измученные трёхдневной бессонницей, погрузились в мучительный сон.

На следующий день погода была великолепная. Небо и море слились воедино. Не осталось и следов бури. Профессор радостно приветствовал меня, когда я проснулся. Он был необыкновенно весел.

— Ну, мой мальчик, — воскликнул он, — хорошо ли ты спал?

Как было не вообразить, что мы находимся в доме на Королевской улице, что я, как обычно, спускаюсь к завтраку, что нынче будет сыграна моя свадьба с Гретхен?

Ах, если бы буря унесла плот на запад, мы прошли бы под Германией, под моим родным городом Гамбургом, под той улицей, где живёт самое дорогое для меня существо! Сорок лье, не более, разделяли бы нас тогда! Но сорок лье только в вертикальном направлении, сквозь толщу гранита, а в действительности свыше тысячи лье!

Все эти мучительные мысли пронеслись в моём уме прежде, чем я ответил на вопрос дядюшки.

— Ну, что же, — снова заговорил он, — у тебя как будто нет охоты ответить мне, хорошо ли ты спал?

— Очень хорошо, — ответил я, — я ещё разбит, но это пустяки!

— Конечно, пустяки, небольшое утомление, вот и всё!

— Но вы, кажется, очень веселы сегодня, дядюшка?

— Я в восторге, мой мальчик, в восторге! Мы достигли…

— Цели нашего путешествия?

— Нет, конца этого моря, казавшегося бескрайним. Теперь мы снова пойдём сухим путём и действительно углубимся в недра Земли.

— Дядюшка, позвольте мне задать вам один вопрос.

— Пожалуйста, Аксель, спрашивай!

— А как же с возвращением?

— С возвращением? Ты думаешь о возвращении, когда мы ещё не достигли цели!

— Нет, я хочу только спросить, каким способом мы вернёмся?

— Простейшим способом, какой только может быть! Стоит нам дойти до центра сфероида, и мы или найдём новую дорогу, чтобы вернуться на поверхность Земли, или же преспокойно пойдём назад по пройденному уже пути. Надеюсь, что он не закроется за нами.

— В таком случае надо исправить плот.

— Безусловно необходимо.

— Но хватит ли съестных припасов для выполнения этого столь грандиозного плана?

— Да, несомненно. Ганс дельный малый и, наверно, спас большую часть груза. Впрочем, удостоверимся в этом сами.

Мы покинули грот, открытый всем ветрам. Я питал надежду, переходившую в тревогу: мне казалось невозможным, чтобы при страшном ударе плота о скалы наш груз не пошёл прахом. Но я ошибался. Подойдя к берегу, я увидел Ганса среди груды вещей, разложенных по порядку. Дядюшка пожал ему руку с выражением живейшей благодарности. Этот человек, в своей, возможно беспримерной, сверхчеловеческой преданности, работал, пока мы спали, и, рискуя своей жизнью, спас самые ценные предметы.

Нет слов, мы понесли довольно значительные потери; короче сказать, погибло наше оружие; но в конце концов можно было обойтись и без него! Запас пороха уцелел во время грозы, а ведь был момент, когда мы, по его милости, чуть не взлетели на воздух!

— Что же! — воскликнул профессор. — Раз нет ружей, придётся отказаться от охоты.

— Хорошо, а приборы?

— Вот манометр! Он больше всего необходим, я отдал бы за него всё остальное! Манометром я могу определять глубину. А без него мы рискуем прозевать центр Земли и вынырнуть нежданно-негаданно где-нибудь на южном полушарии.

Дядюшкины шутки были несносны.

— А компас? — спросил я.

— Вот он тут, на скале, в полном порядке, так же как хронометр и термометр. Наш охотник прямо-таки драгоценный человек!

С этим пришлось согласиться; что же касается приборов, всё было налицо. Что касается инструментов и утвари, то я заметил разложенные на песке лестницы, верёвки, кирки и прочее.

Однако надо было выяснить также вопрос о съестных припасах.

— А провизия? — спросил я.

— Давай посмотрим, — ответил дядя.

Ящики с съестными припасами находились на берегу в полной исправности; море пощадило большую часть из них, и в общем, располагая запасом сухарей, мяса, водки и рыбы, можно было прожить ещё целых четыре месяца.

— Четыре месяца! — воскликнул профессор. — Времени достаточно, чтобы вновь повторить этот путь. А из остатков провизии я дам торжественный обед моим коллегам по Иоганнеуму!

Я уже давно мог бы свыкнуться с темпераментом дядюшки, и всё же этот человек постоянно удивлял меня.

— А теперь, — сказал он, — запасёмся на всякий случай дождевой водой, наполнившей во время грозы все гранитные водоёмы, и тогда нам нечего будет опасаться жажды. Что касается плота, то пусть Ганс починит его, хотя я думаю, что он нам больше не понадобится!

— Как так? — воскликнул я.

— Мне так думается, мой мальчик! Я полагаю, что мы вернёмся не той дорогой, какою пришли сюда.

Я посмотрел на профессора с некоторым недоверием. Я спросил себя, уж не сошёл ли он с ума? И однако: «Он сам не знал, насколько был прав!»

— А теперь позавтракаем, — предложил он.

Я вскарабкался вслед за ним на высокий мыс, куда он направился, отдав нужные указания охотнику. Здесь мы отлично подкрепились сушёным мясом, сухарями и чаем, и я должен сознаться, что это был один из вкуснейших завтраков в моей жизни. Потребность в пище, свежий воздух, отдых после пережитых потрясений — всё это способствовало возбуждению аппетита.

Во время завтрака я спросил дядюшку, где мы находимся в настоящую минуту.

— Мне кажется, — оказал я, — это трудно вычислить.

— Вычислить точно, — отвечал он, — пожалуй, даже невозможно, так как во время трёхдневной грозы я не мог отмечать скорости движения и направления плота: но мы можем приблизительно определить место нашего нахождения.

— Действительно, последнее наблюдение было произведено нами на острове Гейзера…

— На острове Акселя, мой мальчик. Не отказывайся от чести дать своё имя первому острову, открытому в недрах земного шара.

— Пусть будет так! До острова Акселя мы сделали по морю приблизительно двести семьдесят лье и находились на расстоянии шестисот с лишним лье от Исландии.

— Пожалуй! Исходя из этого и считая четыре дня бури, во время которой скорость нашего движения не могла быть менее восьмидесяти лье в сутки…

— Значит, это составит ещё триста лье.

— Да, а ширина моря Лиденброка от одного берега до другого достигает, стало быть, шестисот лье, что ты скажешь, Аксель? Ведь оно может, пожалуй, поспорить по своей величине со Средиземным морем?

— Да, в особенности если мы переплыли его в ширину!

— Это вполне возможно!

— И вот что интересно, — прибавил я, — если наши расчёты верны, то над нашими головами лежит теперь это самое Средиземное море.

— В самом деле?

— В самом деле! Ведь мы находимся в девятистах лье от Рейкьявика!

— Недурное путешествие, мой мальчик! Но утверждать, что мы находимся теперь под Средиземным морем, а не под Турцией или Атлантическим океаном, можно только в том случае, если мы не уклонились от взятого раньше направления.

— Но ведь ветер, кажется, не менялся, и я думаю поэтому, что этот берег лежит к юго-востоку от бухты Гретхен.

— Хорошо, в этом легко убедиться, взглянув на компас. Посмотрим, что он указывает!

Профессор направился к скале, на которой Ганс разложил приборы. Он был весел, шутлив, потирал руки! Он совсем помолодел! Я последовал за ним, любопытствуя поскорее узнать, не ошибся ли я в своём предположении.

Когда мы дошли до скалы, дядюшка взял компас, положил его горизонтально и взглянул на магнитную стрелку, которая, качнувшись, остановилась неподвижно. Дядюшка поглядел, потом протёр глаза и снова поглядел. Наконец, он с изумлением повернулся ко мне.

— Что случилось? — спросил я.

Он предложил мне посмотреть на прибор. У меня вырвался крик удивления. Стрелка показывала север там, где мы предполагали юг! Она поворачивалась в сторону берега, вместо того чтобы указывать в открытое море!

Я встряхнул компас, осмотрел его; прибор был в полной исправности. Но в какое бы положение мы ни приводили стрелку, она упорно указывала непредвиденное нами направление.

Таким образом, не оставалось никакого сомнения, что во время бури ветер незаметно для нас переменился и пригнал плот обратно к тому самому берегу, который дядюшка считал оставленным далеко позади.

37

Я не в состоянии описать, те чувства, которые последовательно овладели профессором Лиденброком: его изумление, сомнение и, наконец, гнев. Никогда я не видал человека, сперва столь обескураженного, потом столь раздражённого. Утомительность переезда, перенесённые опасности — всё приходилось испытать снова! Мы вернулись назад, вместо того чтобы подвинуться вперёд!

Но дядя скоро овладел собою.

— Ах, какую шутку сыграла со мною судьба! — вскричал он. — Стихии вступают в заговор против меня! Воздух, огонь и вода соединёнными усилиями мешают моему путешествию! Хорошо же! Пусть изведают, на что способна моя сила воли. Я не покорюсь, не отступлю ни на шаг, и мы увидим, кто победит — человек или природа!

Стоя на скале, раздражённый и грозный, Отто Лиденброк, подобно неукротимому Аяксу, казалось, вызывал богов на поединок. Но я счёл уместным вмешаться, чтобы обуздать дядюшкин порыв бешенства.

— Послушайте меня, — сказал я ему решительным тоном, — всякое честолюбие должно иметь свои пределы. Нельзя бороться против невозможного; мы слишком плохо вооружены для морского путешествия; нельзя проплыть пятьсот лье на простой связке брёвен, с одеялом вместо паруса и шестом вместо мачты, да ещё против сильнейшего ветра. Мы не можем управлять плотом, мы станем игрушкою морской стихии, Будет безумием вторично предпринять эту рискованную переправу!

Я мог минут десять приводить целый ряд таких неопровержимых доводов, не встречая возражений, но только потому, что профессор не обращал на меня ни малейшего внимания и не: слыхал ни одного моего слова.

— К плоту! — крикнул он.

Таков был его ответ. Я и просил и сердился, но всё было напрасно: я столкнулся с волей, более твёрдой, чем гранит.

Ганс тем временем закончил починку плота. Можно было подумать, что этот чудак угадывал дядюшкины планы. С помощью нескольких кусков «суртарбрандура» он снова скрепил плот. Парус был уже поднят, и ветер играл в его волнующихся складках.

Профессор сказал несколько слов проводнику, и тот немедленно стал грузить багаж на плот и готовиться к отплытию. Воздух был довольно чистый, и дул попутный северо-западный ветер.

Что же было мне делать? Восстать одному против двух? Немыслимо! Если б Ганс был на моей стороне! Но нет! Можно было подумать, что исландец отказался от собственной воли и дал обет самоотречения. От слуги, столь глубоко преданного своему господину, я ничего не мог добиться. Мне приходилось пускаться вместе с ними в путь.

Я собирался уже занять своё обычное место на плоту, но дядюшка удержал меня.

— Мы отплываем только завтра, — сказал он.

Я махнул рукой, как человек, на всё согласный.

— Нам ничего не следует упускать, — продолжал он, — и раз судьба занесла нас на это побережье, я сперва исследую его, а потом уже поеду.

Эти слова станут понятными, если иметь в виду, что хотя мы и вернулись к северному берегу, но не к тому месту, откуда раньше отплыли. Бухта Гретхен лежала, вероятно, западнее. Поэтому намерение внимательно исследовать побережье было вполне естественно.

— Итак, в поиски за открытиями! — сказал я.

И, предоставив Гансу продолжать его работу, мы отправились в разведку. Расстояние между нашей стоянкой у берега моря и подножием горных отрогов было весьма значительно. До первых отвесных скал было не менее получаса ходьбы. Под нашими ногами хрустели бесчисленные раковины всевозможных форм и величин, в которых жили животные первичного периода. Я заметил также огромные черепашьи щиты, диаметр которых нередко превышал пятнадцать футов. Они принадлежали гигантским глиптодонам плиоцена. Почва была покрыта множеством обломков и округлыми гальками, обточенными волнами и выброшенными на берег, где они отлагались слой за слоем. Это навело меня на мысль, что в былые времена море, вероятно, покрывало это пространство. На скалах, рассеянных по всему берегу, волны оставили явные следы разрушения.

Всё это могло до известной степени объяснить существование моря на глубине сорока лье под поверхностью земного шара. Но, по моему мнению, вся эта водная масса должна была постепенно погрузиться в недра Земли, и своим происхождением она, очевидно, обязана водам мирового океана, просочившимся сквозь какую-нибудь трещину в земной коре. Однако приходилось предположить, что эта трещина в настоящее время закрылась, ведь иначе пещера, или, вернее, огромный водоём, наполнилась бы до краёв в довольно короткое время. Возможно также, что вода в водоёме под действием внутриземного огня отчасти испаряется. Этим объясняется и образование облаков, нависших «ад нашими головами, и образование электричества, вызывающего грозы внутри плутонического грунта.

Такое объяснение явлений, свидетелями которых нам довелось быть, казалось мне удовлетворительным, ибо все чудеса природы, как бы необыкновенны они ни были, всегда объяснялись физическими законами.

Итак, мы шли по осадочным породам водного происхождения, как и все породы данного периода, столь широко распространённые на поверхности земного шара. Профессор внимательно осматривал всякую Трещину в скале. Для него важно было исследовать глубину каждого отверстия, которое нам попадалось на глаза.

Мы прошли уже с милю по берегу моря Лиденброка, как порода вдруг приняла другой вид. Она была вся как бы перевёрнута в результате сильных вздыманий нижних слоёв земной коры. В некоторых местах провалы и поднятия слоёв свидетельствовали о мощном смещении земной коры.

Мы с трудом пробирались среди гранитных обломков, смешанных с кремнями, кварцем и аллювиальными отложениями, как вдруг перед нами открылось поле, или, вернее, равнина, усеянная костями. Можно сказать, это было огромное кладбище, вмещавшее в себе в течение двадцати веков нетленный прах многих поколений. Взбросы наносной земли поднимались уступами. Они придавали местности волнистый вид и тянулись вплоть до самого горизонта, где и терялись в туманной дымке. Тут, на пространстве около трёх квадратных миль, была, быть может, запечатлена вся история органической жизни, лишь слабо начертанная в почве позднейшего происхождения. Однако нетерпение и любопытство увлекали нас вперёд. Под нашими ногами с треском рассыпались кости ископаемых доисторических животных, за обладание которыми поспорили бы музеи больших городов. Тысяча Кювье не могла бы справиться с восстановлением скелетов органических существ, покоившихся в этом великолепном костехранилище.

Я был поражён. Дядюшка воздел свои длинные руки к мощному своду, заменявшему нам небо. Его широко открытый рот, сверкавшие из-за очков глаза, покачивание головою, сверху вниз и справа налево, вся его поза выражали безграничное удивление. Он набрёл на неоценимую коллекцию лептотериев, мерикотериев, лофодонов, аноплотериев, мегатериев, мастодонтов, протопитеков, птеродактилей, всевозможных допотопных чудовищ, собранных тут точно ради него одного. Вообразите себе физиономию страстного библиомана, вдруг очутившегося в знаменитой Александрийской библиотеке, сожжённой Омаром и чудом возникшей из пепла! Таков был мой дядюшка, профессор Лиденброк! Каково же было удивление дядюшки, когда, бродя среди этих органических останков, он нашёл череп!

Дядюшка закричал дрожащим голосом:

— Аксель, Аксель, человеческий череп!

— Человеческий череп, дядя! — ответил я, поражённый не менее его.

— Да, племянник! О, Мильн-Эдвардс! О, Катрфаж! Отчего нет вас здесь, где нахожусь я, Отто Лиденброк!

38

Чтобы понять восклицание дядюшки, обращённое к этим знаменитым французским учёным, надо знать, что незадолго до нашего отъезда произошло событие, в высшей степени важное для палеонтологии.

28 марта 1863 года землекопами, работавшими под руководством Буше де Перта в каменоломнях Мулэн-Кюиньона близ Абдевиля, в департаменте Соммы, во Франции, была найдена на глубине четырнадцати футов под землёю человеческая челюсть. Это был первый ископаемый данного вида, изъятый из земли. Возле него нашли каменные мотыги и обтёсанные куски кремня, от времени покрытые плесенью.

Открытие наделало много шума не только во Франции, но и в Англии и в Германии. Некоторые учёные Французского института, между прочим Мильн-Эдвардс и Катрфаж, заинтересовавшись этим вопросом, доказали неоспоримую подлинность найденной кости и выступили самыми горячими борцами в «тяжбе по поводу челюсти», как выражались англичане.

К геологам Соединённого королевства, признавшим несомненность этого факта, — Факонеру, Беску, Карпентеру и прочим, — присоединились немецкие учёные, и среди них, первым и самым восторженным, оказался мой дядюшка Лиденброк.

Подлинность ископаемого человека четвертичной эпохи казалась неоспоримо доказанной и признанной.

Но эта теория встретила яростного противника в лице Эли де Бомона. Высокоавторитетный учёный утверждал, что горные породы Мулэн-Кюиньона не относятся к формациям дилювия, а принадлежат к менее древней формации, и, будучи в этом отношении единомышленником Кювье, не допускал мысли, чтоб род человеческий возник вместе с животными четвертичной эпохи. Дядюшка Лиденброк, в согласии с громадным большинством геологов, не уступал, спорил и приводил столь веские доводы, что Эли де Бомон остался почти единственным сторонником своей теории.

Мы знали все подробности дела, но нам не было известно, что со времени нашего отъезда выяснение этого вопроса подвинулось вперёд. Челюсти того же самого вида были найдены в рыхлой бесцветной почве некоторых пещер во Франции, Швейцарии и Бельгии, равно как и оружие, утварь, орудия, скелеты детей, подростков, взрослых и стариков. Существование человека четвертичного периода с каждым днём подтверждалось всё более и более.

Мало того! Останки, вырытые из юнейших пластов третичной геологической формации, позволили более смелым учёным приписать человеческому роду ещё более почтенный возраст. Правда, эти останки представляли собой не человеческие кости, а только изделия рук человеческих: большая берцовая кость и бедровые кости ископаемых животных, правильно обточенные, так сказать, высеченные скульптором, носили на себе отпечаток человеческого труда.

Таким образом, человек сразу поднялся по лестнице времён на много веков выше; он опередил мастодонта, стал современником «южного слона»; существование его исчисляется сотнями тысяч лет, поскольку геологи относят к тому времени наиболее известную плиоценовую формацию.

Таково было состояние палеонтологической науки. Поэтому станет понятным удивление и радость дядюшки, если прибавить к тому же, что, пройдя двадцать шагов, он натолкнулся на экземпляр человека четвертичного периода.

Сразу же можно было определить, что это человеческий скелет. Неужели сохранился он в течение целых столетий благодаря особым свойствам почвы, как на кладбище Сен-Мишель в Бордо? Этого я не сумею сказать. Но скелет, обтянутый пергаментной кожей, его ещё эластичные члены, — на вид по крайней мере! — крепкие зубы, густые волосы, ужасающей длины ногти на руках и на ногах — всё это представилось нашим взорам таким, каким тело было при жизни.

Я онемел перед призраком минувших времён. Дядюшка, обычно столь разговорчивый, тоже молчал. Мы подняли скелет. Поставили его стоймя. Он смотрел на нас своими пустыми глазницами. Мы ощупали этот костяк, издававший звук при каждом нашем прикосновении.

После короткого молчания в дядюшке вновь заговорил профессор Отто Лиденброк; увлечённый горячностью темперамента, он забыл, в каких обстоятельствах мы находились, будучи пленниками этой пещеры. Он, несомненно, вообразил себя стоящим на кафедре перед слушателями, в Иоганнеуме, ибо принял наставительный тон, как бы обращаясь к воображаемой аудитории.

— Милостивые государи, — начал он, — имею честь представить вам человека четвертичного периода. Некоторые великие учёные отрицали его существование, другие, не менее великие, напротив, подтверждали. Теперь любой Фома неверующий от палеонтологии, будь он здесь, должен был бы, коснувшись его пальцем, признать свою ошибку. Мне хорошо известно, что наука должна относиться крайне осторожно к открытиям подобного рода! Я не могу не знать, какую выгоду извлекали разные Барнумы и прочие шарлатаны того же сорта из ископаемого человека! Мне известна история с коленной чашкой Аякса, с так называемым телом Ореста, якобы найденным спартанцами, и телом Астерии, длиною в десять локтей, о чём говорит Павзаний. Я читал сообщение по поводу скелета из Тропани, открытого в шестнадцатом веке, в котором пытались признать Полифема, и историю гигантов, вырытых из земли в шестнадцатом веке в окрестностях Палермо. Вы так же, как и я, прекрасно знаете результаты исследования костей огромных размеров, имевшего место в тысяча пятьсот семьдесят седьмом году в Люцерне, и, по утверждению известного врача Феликса Платера, принадлежавших гиганту в девятнадцать футов! Я с жадностью прочёл трактат Коссаниона и все опубликованные хроники, брошюры, доклады и дискуссии по поводу скелета Тезтобокха, короля кимвров, захватчика Галлии, выкопанного в провинции Дофине в тысяча шестьсот тринадцатом году! В восемнадцатом веке я боролся бы на стороне Пьера Компе против преадамитов Шойхцера! У меня была в руках рукопись, озаглавленная: «Гиган…»

Тут сказался природный недостаток дядюшки: выступая публично, он запинался на каждом слове, трудном для произношения.

— Рукопись, озаглавленная: «Гиган…»

Он не мог выговорить это слово.

— «Гиганта…»

Немыслимо! Злополучное слово застревало на языке! И хорошо же посмеялись бы в Иоганнеуме!

— «Гигантогеология»! — произнёс, наконец, профессор Лиденброк, дважды выругавшись.

Далее всё пошло гладко.

— Да, господа! — продолжал он, воодушевляясь. — Мне известны все эти истории! Я знаю также, что Кювье и Блюменбах признали в упомянутых костях попросту кости мамонта четвертичного периода и других животных. Но сомнение было бы оскорблением, нанесённым науке! Труп перед вами! Вы можете видеть и осязать его. Это не просто скелет, а настоящее тело, избежавшее тления исключительно в интересах антропологии!

Я рад был бы не оспаривать этого утверждения.

— Если бы я мог промыть его в растворе серной кислоты, — говорил между тем дядюшка, — я бы очистил его от земли и удалил с него все приставшие к нему блестящие ракушки. Но у меня нет драгоценного растворителя! И всё же, даже в таком виде, этот человеческий остов сам расскажет нам собственную историю!

Тут профессор схватил скелет ископаемого и стал повёртывать его во все стороны, выказывая ловкость рук фокусника.

— Вы видите, — продолжал он, — ископаемый человек едва достигает шести футов. Принадлежит он бесспорно к кавказской расе. К расе белых, как и мы! Череп ископаемого правильной яйцевидной формы, скулы не выдаются, челюсть развита нормально. В нём нет никаких признаков прогнатизма, отметиной которого является острый лицевой угол. Измерьте этот угол. Он почти близок к прямому. Но я иду ещё дальше по пути логического мышления и даже осмелюсь утверждать, что этот человеческий образец принадлежит к роду Иафета, рассеянному от Индии до пределов Западной Европы. Не смейтесь, господа!

Никто не смеялся, но профессор, выступая с учёным докладом, привык к тому, что лица его слушателей расплывались в улыбке.

— Да, — продолжал он с удвоенным воодушевлением, — перед нами ископаемый человек, современник мастодонтов, костьми которых полон этот амфитеатр. Но как он попал сюда, какие пласты земной коры хранили это тело, прежде чем оно оказалось в этом огромном полом пространстве земного шара, на это я не берусь ответить. Несомненно, что ископаемое относится к четвертичному периоду; неясности, заслуживающие пристального внимания, всё ещё обнаруживаются в коре земного шара; остывание нашей планеты порождает складчатость, трещины, сбросы, опускания верхних слоёв земной коры. Но, как бы то ни было, человек налицо, он окружён произведениями своих рук, топором, обточенным кремнем, этим ассортиментом каменного века; и я, будучи туристом, подобно ему, пионером в науке, не могу сомневаться в достоверности его древнего происхождения.

Профессор кончил, и я восторженно аплодировал ему. Впрочем, профессор был прав; и более учёные люди, чем его племянник, затруднились бы спорить с ним.

Новые находки. Ископаемое тело не было единственным в этом обширном костехранилище. На каждом шагу мы натыкались на трупы, и дядюшка имел полную возможность выбрать из них образцовый экземпляр для убеждения неверующих.

Поистине изумительное зрелище представляло это кладбище, где покоились останки многих поколений человеческих и животных особей. Но тут возникал важный вопрос, который мы не могли разрешить. Как оказались тут все эти существа? Не были ли они сброшены с поверхности Земли мёртвыми на берег моря Лиденброка во время землетрясения? Или же они жили в этом внутриземном мире, под этим искусственным небом, рождаясь и умирая, подобно обитателям Земли? До сих пор мы встретили живыми только морских гадов и рыб! Неужели и человек блуждал на этих пустынных берегах?

39

Вот уже полчаса ходим мы по этим грудам костей. Горячее любопытство влечёт нас всё дальше и дальше. Какие ещё чудеса, какие научные сокровища таила эта пещера? Я приготовился ко всяким неожиданностям, готов был всему изумляться.

Морской берег давно уже скрылся за кладбищенскими холмиками. Профессор мало беспокоился о том, что мы можем заблудиться, и увлекал меня вглубь. Мы шли молча, купаясь в электрических волнах. Этот рассеянный свет, происхождение которого я не могу объяснить, освещал все предметы равномерно; определённого фокуса, способного отбрасывать тень, не существовало. Водяные испарения совсем прекратились. Скалы, дальние горы, несколько неясные массивы леса вдали принимали причудливый вид благодаря равномерному распределению световых лучей.

Пройдя более мили, мы очутились у опушки исполинского леса, но уже не «грибного», как то было около бухты Гретхен.

Это была растительность третичного периода во всём её великолепии. Гигантские пальмы уже исчезнувших видов, превосходные пальмаситы, сосны, тиссовые деревья, кипарисы, туи, представлявшие собою семейство хвойных пород, были переплетены между собою непроницаемой сетью лиан. Пушистый ковёр мха и печёночника одевал землю. Ручьи журчали под их тенистой листвою, мало достойной этого эпитета, потому что деревья не отбрасывали тени. На опушке леса росли древовидные папоротники, напоминавшие папоротники, выращиваемые в теплицах. Но листва на деревьях, кустарниках, как и все здешние растения, была бесцветна из-за отсутствия живительной солнечной теплоты. Всё сливалось в этой однообразной, словно бы выцветшей окраске коричневатых тонов. Листва этой мощной растительности третичного периода, лишённая цвета и запаха, казалось, была вырезана из бумаги, вылинявшей на открытом воздухе.

Дядюшка Лиденброк отважился вступить в этот гигантский лес. Но без боязни последовал я за ним. Раз природа произвела такую здоровую и питательную растительность, отчего бы не водиться тут и опасным млекопитающим? Я замечал на широких прогалинах, которые образуют подточенные временем и поваленные наземь деревья, стручковые растения и множество кормовых трав, столь излюбленных жвачными животными всех периодов. Далее виднелись вперемежку деревья различных поясов земного шара: дуб рос около пальмы, австралийский эвкалипт соседствовал с норвежской сосной, северная берёза переплеталась с ветвями зеландского кавриса.

Внезапно я остановился и схватил дядюшку за руку.

Рассеянный свет позволял различить малейшие предметы в чаще леса. Мне показалось, что я увидел… Нет! Я в самом деле видел, своими собственными глазами, что между деревьями двигались какие-то огромные фигуры. Действительно, то были исполинские звери, стадо мастодонтов, не ископаемых, нет! а живых и похожих на тех, останки которых были найдены в 1801 году в болотах Огайо! Я видел громадных слонов, хоботы которых извивались под деревьями, подобно легиону змей: Я слышал, как своими длинными клыками они долбили древние стволы. Ветви трещали, и оборванная листва исчезала в широкой пасти чудовищ.

Весь мир доисторических времён, третичного и четвертичного периода, пригрезившийся мне во сне, предстал предо мной наяву! И мы были одни тут, в недрах Земли, во власти их хищных обитателей!

Дядюшка тоже видел их.

— Пойдём, — сказал он вдруг, хватая меня за руку, — вперёд, вперёд!

— Нет! — воскликнул я. — Нет! Мы безоружны! Что сможем мы сделать среди стада четвероногих гигантов? Уйдёмте, дядюшка, уйдёмте! Ни одно человеческое существо не может безнаказанно раздразнить этих страшилищ.

— Ни одно человеческое существо? — ответил дядюшка тихим голосом. — Ты ошибаешься, Аксель! Посмотри, посмотри-ка туда! Мне кажется, что я вижу живое существо! Существо, подобное нам. Человека!

Я посмотрел, пожимая плечами, решившись довести своё недоверие до крайних пределов. Однако мне пришлось сдаться перед очевидностью.

Действительно, не далее как за четверть мили от нас, прислонившись к стволу огромного кавриса, стояло человеческое существо. Протей этих подземных стран, новый сын Нептуна, пасший несметное стадо мастодонтов!

Immanis pecoris custos immanior ipse! [стада гигантского страж и сам гигантоподобный (лат.)]

Да, immanior ipse. Это было уже не ископаемое, как тот скелет в костехранилище, а живой гигант, который мог управлять этими чудовищами. Рост его превышал двенадцать футов. Голова величиной с голову буйвола исчезала в целом лесе всклокоченных волос. Он размахивал огромной ветвью посохом, достойным первобытного пастуха!

Мы стояли, остолбенев от ужаса. Но нас могли заметить. Надо было бежать.

— Идёмте, идёмте! — закричал я, увлекая за собой дядюшку, который впервые послушался меня!

Через четверть часа мы уже скрылись с глаз этого страшного врага.

А теперь, когда я спокойно вспоминаю об этом случае, когда хладнокровие снова вернулось ко мне и месяцы прошли со времени сверхъестественной встречи, что думать мне о ней? Неужели верить? Нет, невозможно! То было просто зрительной галлюцинацией, этого не было в действительности! В этом подземном мире не существует ни одного человеческого существа! Допустить, чтоб человеческий род мог обитать в этой пещере, в недрах земного шара, не сообщаясь с Землёй, — полнейшая бессмыслица. Безумие, чистейшее безумие! Я скорее готов допустить существование какого-нибудь животного, строение которого походит на человеческое, какой-нибудь обезьяны первичной геологической эры, какого-нибудь протопитека, мезоритека, подобного тому, которого открыл Ларте в залежах Сансане, заключающих в себе кости ископаемых животных! Но этот превосходил ростом все размеры, известные в современной палеонтологии! Ну и что ж? Обезьяна? Да, обезьяна, как бы ни было это невероятно! Но человек, живой человек, потомок целого ряда поколений, погребённых в недрах Земли!.. Да, никогда не поверю!

Мы покинули призрачный и светозарный лес, немые от удивления, охваченные ужасом… Мы бежали помимо своей воли. Это было поистине паническое бегство, как бывает только в кошмарах. Мы устремлялись к морю Лиденброка, и я не знаю, что сталось бы со мною, если бы страх не заставил меня обратиться к более практическим наблюдениям.

Хотя я и был уверен, что эта девственная земля не носила на себе следов наших ног, я замечал всё же, что нагромождение скал напоминало порою скалы близ бухты Гретхен. Впрочем, это подтверждалось и указаниями компаса и нашим невольным возвращением на северный берег моря Лиденброка. Сходство иногда было поразительное. Ручьи и каскады низвергались по уступам скал. Мне казалось, что я узнаю куски «суртарбрандура», наш верный ручей Ганса и грот, где я вернулся к жизни. Но, пройдя несколько шагов, расположение какого-нибудь горного кряжа, какой-нибудь ручеёк, разрез скалы снова вызывали во мне сомнения.

Я поделился с дядюшкой своими сомнениями. Он колебался, как и я. Однообразие панорамы не позволяло дядюшке узнать местность.

— Очевидно, — сказал я, — мы пристали не к тому месту, откуда отплыли; буря прибила наш плот несколько выше, и если мы пойдём по берегу, то дойдём до бухты Гретхен.

— В таком случае, — отвечал дядюшка, — излишне продолжать разведки, и самое лучшее — вернуться к плоту. Но не ошибаешься ли ты, Аксель?

— Трудно утверждать, дядюшка, ведь все эти скалы похожи друг на друга. Однако мне кажется, что я узнаю мыс, у подножья которого Ганс строил плот. Мы, видимо, находимся близ какого-то залива, а, пожалуй, ведь это и есть бухта Гретхен! — прибавил я, изучая берега бухты, показавшейся мне знакомой.

— Нет, Аксель, мы наткнулись бы по крайней мере на наши собственные следы, а я ничего не вижу…

— А я вижу, — воскликнул я, бросившись к какому-то предмету, блестевшему на песке.

— Что такое?

— А вот что! — ответил я.

И я показал дядюшке заржавевший кинжал, поднятый мною с земли.

— А! — сказал он. — Так ты взял с собой это оружие?

— Я? Вовсе нет! Но вы…

— Нет, насколько я помню, — возразил профессор. — У меня никогда не было такого кинжала.

— Это странно!

— Нет, всё очень просто, Аксель! У исландцев часто встречается подобного рода оружие, и Ганс, которому оно принадлежит, вероятно, потерял его…

Я покачал головой. Кинжал Гансу не принадлежал.

— Возможно, это оружие первобытного воина! — воскликнул я. — Живого человека, современника великана пастуха? Но нет! Это оружие не каменного века! Даже не бронзового! Этот клинок из стали…

Тут дядюшка прервал мои домыслы, уводившие меня далеко в сторону, и прибавил холодно:

— Успокойся, Аксель, и образумься! Кинжал — оружие шестнадцатого века, настоящий кинжал с трёхгранным клинком, который рыцари укрепляли у пояса и которым наносили в бою последний удар. Кинжал испанского происхождения. Он не принадлежит ни тебе, ни мне, ни охотнику, ни даже человеческим существам, живущим, может быть, в недрах земного шара!

— Вы осмеливаетесь утверждать?..

— Смотри, его зазубрили не человекоубийством; клинок его покрыт ржавчиной, давность которой не один день, не один год, не целое столетие!

Профессор, по обыкновению, воодушевился, увлекаясь своей мыслью.

— Аксель, — продолжал он, — мы на пути к великому открытию! Этот клинок лежит здесь на песке лет сто, двести, триста лет, и зазубрился о скалы подземного моря!.

— Но не сам же он попал сюда! — воскликнул я. — Кто-нибудь, был здесь до нас…

— Да! Человек…

— И этот человек…

— Этот человек высёк своё имя этим кинжалом! Этот человек захотел ещё раз собственноручно указать дуть к центру Земли! В поиски! В поиски!

И мы пошли вдоль высокой отвесной скалы, с чрезвычайным вниманием исследуя малейшие трещины, которые могли перейти в галерею.

Так мы дошли до места, где берег суживался. Море почти достигало подножия предгорий, оставляя не более одного туаза для прохода. Между выступами скал был виден вход в тёмный туннель.

Тут, на плоском гранитном камне, мы увидели две таинственные буквы, наполовину стёртые, — инициалы смелого и фантастического путешественника.

— А.С.! — вскричал дядюшка. — Арне Сакнуссем! Везде Арне Сакнуссем!

40

С самого начала путешествия я испытал так много необычайного, что мог считать себя застрахованным от неожиданностей и даже неспособным удивляться. Но всё же при виде этих двух букв, высеченных на скале триста лет назад, я был чрезвычайно изумлён. Мало того, что на скале высечено было имя учёного алхимика, в моих руках находился ещё стилет, которым он его вырезал! Невозможно более сомневаться в существовании путешественника и в действительности его путешествия.

Пока эти мысли кружились в моей голове, профессор Лиденброк отдал дань восторженному преклонению перед Арне Сакнуссемом.

— Гений, достойный удивления! — восклицал он. — Ты всё предусмотрел, чтобы облегчить смертным путь через кору земного шара во имя будущих открытий; и подобные тебе пойдут по твоим следам, которые ты оставил три века назад во мраке этих подземных глубин! Ты дал возможность потомкам созерцать эти чудеса! Твоё имя, высеченное то тут, то там твоею собственною рукою, указует отважному путнику дорогу к центру нашей планеты! Ну, что ж! И я поставлю своё имя на этой последней гранитной странице! И да будет утёс у моря, открытого тобою, назван мысом Сакнуссема!

Восторг и воодушевление дядюшки передались и мне. Пафос его речи поднял мой упавший дух.

Я забыл все опасности путешествия и рискованность обратного пути. Я хотел совершить то же, что совершил другой, и ничто человеческое не казалось мне невозможным!

— Вперёд, вперёд! — воскликнул я.

Я устремился было к тёмной галерее, но профессор удержал меня. И он, этот пылкий человек, посоветовал мне быть более терпеливым и хладнокровным.

— Вернёмся сначала к Гансу, — сказал он, — и приведём сюда плот.

Не без досады я послушался его и быстро зашагал среди прибрежных скал.

— Знаете ли, дядюшка, — сказал я, идя рядом с ним, — нам замечательно везёт до сих пор!

— Вот как! Ты так думаешь, Аксель?

— Конечно! Даже буря удачно направила нас на верный путь. Будь благословенна гроза! Она приблизила нас к берегу, от которого хорошая погода удалила бы нас! Вообразите себе на минуту, что мы бы уткнулись носом в южный берег моря Лиденброка. Что сталось бы с нами? Имя Сакнуссема ускользнуло бы от наших глаз, и мы оказались бы теперь в безвыходном положении.

— Да, Аксель, это прямо-таки чудо, что мы, плывя к югу, были унесены на север к мысу Сакнуссема. Должен прямо сказать, что в этом факте есть нечто положительно необъяснимое!

— Э! Пустое! Нам нет нужды объяснять факты, а надо ими пользоваться!

— Конечно, мой мальчик, но…

— Мы снова берём курс на север, пройдём под северными странами Европы, Швецией, Россией, Сибирью, — кто знает, где ещё, — вместо того чтобы идти под пустынями Африки или океаническими водами!

— Да, Аксель, ты прав, и всё идёт к лучшему, раз мы покончили с плаваньем то горизонтали, которое ни к чему бы нас не привело. Теперь мы будем спускаться, ещё опускаться, всё время спускаться! Знаешь ли ты, что до центра Земли нам осталось всего полторы тысячи лье?

— Пустяки! — воскликнул я. — Об этом и говорить не стоит! В путь! В путь!

Мы вели подобные бредовые речи, пока не наткнулись на охотника. Всё было готово к немедленному отплытию, не был забыт ни один тюк! Мы взошли на плот, Ганс взялся за руль, и мы полным ходом пошли вдоль берега, к мысу Сакнуссема.

Ветер был неблагоприятен для такого судна, как наш плот. Поэтому иной раз нам приходилось прибегать к помощи шестов, чтобы двигаться вперёд. Скалы нередко вдавались в море, и мы принуждены были делать большие обходы. Наконец, после трёхчасового плавания, иначе говоря, около шести часов вечера, мы нашли место, удобное для высадки.

Я выскочил на землю, дядюшка и исландец последовали за мной. Этот переезд не охладил моего возбуждения. Напротив, я даже предложил «сжечь наши корабли», чтобы отрезать путь к отступлению. Но дядюшка был против этого. Я находил, что он чересчур хладнокровен.

— По крайней мере, — сказал я, — мы тронемся немедленно в путь.

— Согласен, мой мальчик, но необходимо сперва исследовать новую галерею, чтобы узнать, не нужно ли приготовить лестницы.

Дядюшка привёл в действие аппарат Румкорфа; плот был привязан к берегу. Впрочем, до отверстия в галерее было всего каких-нибудь двадцать шагов, и наш маленький отряд во главе со мной тотчас же направился к галерее.

Отверстие в скале, почти круглое, имело приблизительно пять футов в диаметре. Тёмный туннель был пробит в голых скалах и до гладкости отполирован продуктами вулканических извержений, которым он некогда служил выходом на земную поверхность. Нижний край отверстия находился в уровень с землёй, и в туннель можно было войти без труда.

Мы шли сначала по плоской, почти горизонтальной поверхности; но не успели мы сделать и шести шагов, как наш путь был преграждён огромной каменной глыбой.

— Проклятая глыба! — закричал я гневно, натолкнувшись на непреодолимое препятствие.

Как мы ни искали, и справа и слева, и сверху и снизу, мы не могли найти ни прохода, ни разветвления. Я чувствовал себя крайне раздосадованным и ни за что не хотел признать реальность преграды. Я нагнулся. Осмотрел глыбу снизу. Заглянул сверху. Ни единой расселины! Всё та же гранитная преграда! Ганс попробовал освещать лампой стену во всех направлениях, но нигде не обнаружил ни малейшего просвета. Приходилось отказаться от намерения идти дальше.

Я сел на землю; дядюшка ходил по коридору взад и вперёд большими шагами.

— Но как же прошёл Сакнуссем? — воскликнул я.

— Да, — оказал дядюшка, — неужели и ему преградила путь эта потайная дверь?

— Нет, нет! — живо возразил я. — Этот обломок скалы неожиданно заградил проход, вероятно, вследствие землетрясения или какого-либо магнитного явления, действующего в земной коре. Очевидно, галерея служила прежде путём для лавовых излияний и продуктов вулканических извержений. Взгляните-ка, гранитный потолок изборожден трещинами, невидимому, недавнего происхождения. Они возникли в момент вулканического извержения, когда огромные камни проламывали галерею с такой силой, как будто тут поработала рука какого-нибудь гиганта! Но однажды, под более сильным давлением, в проход втиснулась и застряла в нём глыба, образовавшая как бы замок свода и заградившая весь путь. Эта преграда, которой не встретил Сакнуссем, появилась тут позднее. Нам нужно её устранить, иначе мы окажемся недостойны достичь центра Земли!

Вот как заговорил я! Дух профессора всецело овладел мною. Меня воодушевляла жажда открытий. Я забыл прошлое и пренебрегал будущим. Для меня уже ничего не существовало на поверхности сфероида, откуда я низвергся в бездны: ни городов, ни селений, ни Гамбурга, ни Королевской улицы, ни моей бедной Гретхен, вероятно, считавшей меня навсегда погребённым в недрах Земли!

— Что же, — заговорил дядюшка, — возьмёмся за кирку, возьмёмся за лом, проложим себе путь! Разрушим стены!

— Скала слишком крепка для лома! — воскликнул я.

— Ну, а кирка!

— Но… толща стены слишком велика для кирки!

— Но…

— Но у нас есть порох! Заложим мину! Взорвём глыбу!

— Взорвём?

— Да! Нужно только выдолбить углубление в скале!

— Ганс, за работу! — закричал дядюшка.

Исландец немедленно принёс с плота кирку, чтобы пробить в стене углубление для мины. Работа была не из лёгких. Углубление должно было вместить двадцать килограммов пироксилина, разрушительная сила которого в четыре раза больше силы пороха.

Я был чрезвычайно возбуждён. Пока Ганс работал, я помогал дядюшке приготовить длинный фитиль.

— Мы пройдём! — сказал я.

— Конечно, пройдём, — подтвердил дядюшка.

В полночь сапёрные работы были закончены, заряд пироксилина был заложен в углубление, и фитиль, протянутый через всю галерею, оканчивался снаружи.

Одной искры было достаточно, чтобы привести в действие страшный снаряд.

— До завтра, — сказал профессор.

Пришлось покориться и ждать ещё целых шесть часов.

41

Следующий день, четверг 27 августа, стал знаменательной датой этого внутриземного путешествия. Я не могу вспомнить о нём без ужаса, вызывавшего сердцебиение. С этого дня наш разум, наши суждения, наша изобретательность не играют уже никакой роли, — мы стали игрушкой явлений природы.

В шесть часов мы были уже на ногах. Приближался момент проложить себе при помощи пороха путь сквозь гранитную толщу.

Я добился чести поджечь фитиль. Затем я должен был присоединиться к моим спутникам, поджидавшим меня на плоту, который мы не разгружали, надеясь тотчас же отплыть в открытое море. Таким образом мы думали избежать последствий взрыва, действие которого могло распространиться за пределы гранитного массива.

По нашим расчётам фитиль должен был гореть минут десять, прежде чем взорвать порох. Следовательно, у меня было достаточно времени, чтобы вернуться на плот.

Я готовился выполнить свою задачу не без некоторого волнения.

Наскоро позавтракав, дядюшка и охотник отправились на плот, а я остался на берегу. При мне был зажжённый фонарь.

— Иди, мой мальчик, — сказал дядюшка, — и возвращайся к нам немедленно.

— Будьте спокойны, дядюшка, — отвечал я, — не замешкаюсь!

Я тотчас же направился ко входу в галерею. Открыл фонарь и взял в руки конец фитиля.

Профессор держал хронометр.

— Готово? — крикнул он мне.

— Готово!

— Так зажигай.

Я быстро поднёс фитиль к огню и опрометью бросился к берегу.

— Садись, — закричал дядюшка, — и отплывём!

Сильным толчком Ганс отбросил плот в море. Плот отошёл на двадцать туазов от берега.

Наступил тревожный момент. Профессор внимательно следил за стрелкой хронометра.

— Ещё пять минут… — считал он. — Ещё четыре! Три!

Пульс у меня лихорадочно бился.

— Ещё две! Одна!.. Обрушьтесь, гранитные горы!

Что произошло вслед за тем? Я не слышал взрыва. Но форма прибрежных утёсов внезапно изменилась у меня на глазах; скалы раздвинулись, как завеса. Бездонная пропасть разверзлась у самого берега. Море, словно охваченное вихрем головокружения, вздыбилось одной огромной волной, и на гребне этой волны оказался наш плот, почти в отвесном положении.

Мы были, все трое, сбиты с ног. Свет сменился глубочайшей тьмой. Я почувствовал, что исчезла надёжная опора, и не под моими ногами, а под плотом. Я подумал, что плот проваливается в бездну. Но этого не случилось. Мне хотелось обменяться словом с дядюшкой, но из-за шума воды он бы не услышал меня.

Несмотря на царивший мрак, рёв воды, испуг, смятение, я понял, что произошло.

За скалой, взлетевшей в воздух, открылась бездна. Взрыв произвёл настоящее землетрясение в этой почве, иссечённой трещинами; бездна разверзлась, и море, превратившееся в бешеный поток, увлекало нас с собой.

Я считал себя погибшим.

Прошёл час, два часа, не знаю, сколько именно! Мы прижимались друг к другу, держась за руки, чтобы не свалиться с плота. Порою плот ударялся о стену и нас отчаянно встряхивало. Однако такие толчки случались редко, из чего я заключил, что галерея становилась значительно шире. Несомненно, это и был путь Сакнуссема; но мы спускались не одни, а, по вине своей неосторожности, вместе с морем!

Мысли эти, разумеется, мелькали в моей голове в расплывчатой, неясной форме. Мне стоило труда связно думать при этом головокружительном плавании, похожем на падение в пропасть. Судя по напору воздуха, хлеставшего мне в лицо, скорость движения плота превосходила скорость курьерских поездов. В этих условиях было невозможно зажечь факел, а наш последний электрический аппарат разбился во время взрыва.

Поэтому я был сильно изумлён, увидев близ себя вспыхнувший огонёк. Он осветил спокойное лицо Ганса. Ловкому охотнику удалось зажечь фонарь, и, хотя огонёк еле мерцал, он всё же хоть слабо, но разгонял эту кромешную тьму.

Галерея сильно расширилась. Я не ошибся. Тусклое освещение не позволяло видеть одновременно обе её стены. Мы низвергались в стремнину с быстротой, превосходившей силу падения самых бурных водопадов Америки. Поток, уносивший нас, напоминал связку водяных стрел, пущенных с невероятной силой. Я не могу привести сравнения, более образного!

Порою плот, подхваченный водоворотом, начинал кружиться, как волчок. Как только мы приближались к одной из стен галереи, я освещал её фонарём, и потому, что выступы скал сливались в одну непрерывную линию, я мог заключить о скорости, с которой мы плыли. Я определил скорость падения воды в тридцать лье в час.

Мы с дядюшкой озирались растерянно по сторонам, сидя на корточках возле обломка мачты, сломавшейся во время катастрофы. Мы старались сидеть спиною против ветра, чтобы можно было перевести дыхание.

Так проходили часы. Положение не изменялось, но одно обстоятельство ещё более ухудшило его.

Приводя в порядок наш груз, я обнаружил, что большая часть имущества погибла во время взрыва, когда взбаламученное море грозило затопить наш плот. Взяв фонарь, я стал осматривать наши запасы. Из приборов остались только компас и хронометр; от лестниц и верёвок — кусок каната, намотанный на остаток мачты! Ни кирки, ни лома, ни молотка — все инструменты погибли, и в довершение несчастья провизии осталось всего на один день! Я боялся мук голода, а разве нам не угрожала гибель в пучине? И достанет ли времени умереть от истощения?

Я обшарил каждый уголок на плоту, каждую щель между брёвен и досок! Пусто! Всего лишь кусок сушёного мяса и несколько сухарей!

Я буквально оцепенел! Я отказывался верить своим глазам! Но пусть бы провизии хватило на целые месяцы, как спастись из бездны, в которую нас уносил бешеный поток?

Однако по необъяснимой прихоти воображения я забывал о близкой опасности перед ужасами будущего. Как знать, не удастся ли нам спастись, выбраться из разъярённой водной стихии и вернуться на поверхность Земли? Каким образом? Я этого не знал. Куда именно? Не всё ли равно. Но один шанс на тысячу — всё же шанс! А меж тем смерть от голода — реальность, не оставлявшая никакой надежды.

Первой моей мыслью было рассказать дядюшке, в какое бедственное положение мы попали, высчитать, сколько времени осталось нам жить. Но у меня хватило мужества промолчать. Я не желал, чтобы дядюшка потерял самообладание.

В это время свет фонаря стал понемногу ослабевать и, наконец, потух. Фитиль сгорел до конца. Наступила снова непроглядная тьма. Нельзя было и надеяться рассеять этот непроницаемый мрак. Хотя у нас был ещё факел, но как могли бы мы зажечь его при таком ветре? Тогда я поступил, как ребёнок: я закрыл глаза из страха темноты.

Прошло довольно много времени, скорость падения воды удвоилась. Я заметил это по тому, с какой силой ветер бил мне в лицо. Мы неслись с головокружительной быстротой. Казалось, что мы уже не скользим по воде, а низвергаемся в пропасть! Ганс и дядюшка, вцепившись в меня, удерживали меня всеми силами.

Внезапно я почувствовал толчок; то не было ударом о твёрдый предмет, но наше низвержение прекратилось. Возникла преграда: огромный водяной столб обрушился на наш плот. Я захлёбывался. Стал тонуть…

Однако наводнение продолжалось недолго. Через несколько секунд я почувствовал себя на свежем воздухе и вздохнул полной грудью. Дядюшка и Ганс крепко держали меня за руки, и плот ещё выдерживал нас.

42

Было, видимо, около десяти часов вечера. Первое, что я ощутил после последнего штурма, — полное безмолвие. Ко мне вернулась прежде всего способность слышать: я понял, что рёв воды, вселявший в меня ужас, смолк, в галерее воцарилась тишина. Наконец, донеслись до меня, как бы оказанные шёпотом, слова дядюшки:

— Мы поднимаемся!

— Что вы хотите сказать? — вскричал я.

— Да, мы поднимаемся! Поднимаемся!

Я протянул руку; дотронулся до стены; моя рука была вся в крови. Мы поднимались с чрезвычайной быстротой.

— Факел! Факел! — закричал профессор.

Гансу не без труда удалось зажечь факел, и пламя, несмотря на наш подъём вверх, горело ровно, бросая достаточно света, чтобы озарить всю сцену.

— Я так и думал, — сказал дядюшка. — Мы находимся в узком колодце, не имеющем и четырёх туазов в диаметре. Вода, дойдя до дна пропасти, стремится снова достигнуть своего уровня и поднимает нас с собою.

— Куда?

— Не знаю, но надо ко всему приготовиться. Скорость, с которой мы поднимаемся, я определяю в два туаза в секунду, это составляет сто двадцать туазов в минуту, или свыше трёх с половиною лье в час. Так можно очутиться невесть где!

— Да, если ничто нас не остановит, если эта бездна имеет выход! Но что, если она закрыта, если воздух под давлением водяного столба будет постепенно сгущаться, что, если мы будем раздавлены?

— Аксель, — ответил профессор с большим спокойствием, — наше положение почти безнадёжно, но всё же есть некоторая надежда на спасение, и её-то я и имею в виду. Если мы можем каждую минуту погибнуть, то каждую же минуту мы можем и спастись. Поэтому будем наготове, чтобы воспользоваться малейшим благоприятным обстоятельством.

— Но что же нам теперь делать?

— Надо подкрепиться, поесть!

При этих словах я пристально взглянул на дядюшку. Пришлось сказать то, в чём я не хотел раньше признаться.

— Поесть? — спросил я.

— Да, немедленно!

Профессор сказал несколько слов по-датски. Ганс покачал головой.

— Как! — вскричал дядюшка. — Провизия погибла?

— Да, вот всё, что осталось! Кусок сушёного мяса на троих!

Дядюшка смотрел на меня, не желая понять смысла моих слов.

— Что же, — сказал я, — вы всё ещё верите, что мы можем спастись?

На мой вопрос ответа не последовало.

Прошёл час. Я начал испытывать сильный голод. Мои спутники также хотели есть, но никто не решался дотронуться до скудных остатков пиши.

Между тем мы по-прежнему неслись вверх с чрезвычайной быстротой. Порою у нас захватывало дыхание, как у воздухоплавателей на больших высотах. Но если аэронавтам, по мере того как они поднимаются в высшие слои воздуха, приходится испытывать всё больший холод, то нам приходилось испытывать как раз обратное. Жара усиливалась в ужасающей степени и в этот момент достигала, наверно, сорока градусов.

Что должна была означать эта перемена атмосферы? До сих пор факты подтверждали теорию Дэви и Лиденброка; до сих пор огнеупорные горные породы, электричество и магнетизм создавали особые условия, нарушавшие законы природы, влияли на понижение температуры, ибо теория центрального огня оставалась, на мой взгляд, всё-таки единственно истинной, единственно объясняющей всё. Не попадали ли мы теперь в такую среду, где эти явления совершались в силу законов природы и где жара доводила скалы до расплавленного состояния? Я опасался этого и высказал свои соображения профессору.

— Если мы не потонем или не разобьёмся, если мы не умрём от голода, у нас всегда ещё останется возможность сгореть заживо.

Тот лишь пожал плечами и погрузился в свои размышления.

Прошёл ещё час, и, за исключением небольшого повышения температуры, положение не изменилось. Наконец, дядюшка нарушил молчание.

— Видишь ли, — сказал он, — надо на что-нибудь решиться.

— Решиться? — спросил я.

— Да! Нам нужно подкрепить наши силы. Если мы попытаемся продлить на несколько часов наше существование, сберегая остатки пищи, мы ослабеем вконец!

— Да, и этот конец не заставит себя ждать.

— Но если представится случай спастись, если потребуются решительные действия, откуда мы возьмём силу для этого, если ослабеем от истощения?

— Но что же, дядюшка, станется с нами, когда мы съедим последний кусок?

— Ничего, Аксель, ничего! Но насытишься ли ты, пожирая этот кусок глазами? Ты рассуждаешь, как человек, лишённый воли, как существо, лишённое энергии!

— Да неужели же вы не теряете надежды? — вскричал я с раздражением.

— Нет! — твёрдо ответил профессор.

— Как? Вы ещё верите в возможность опасения?

— Да! Конечно, да! Я не допускаю, чтобы существо, наделённое волей, пока бьётся его сердце, пока оно способно двигаться, могло бы предаться отчаянию.

Какие слова! Человек, произносивший их в таких обстоятельствах, обладал, конечно, необыкновенно твёрдым характером.

— Что же вы думаете сделать в конце концов? — спросил я.

— Съесть этот остаток пищи до последней крошки и тем самым восстановить наши силы. Пусть это будет наш последний обед, но по крайней мере мы станем снова сильными людьми, вместо того чтобы падать от истощения!

— Так съедим же всё, что у нас есть! — воскликнул я.

Дядюшка разделил кусок мяса и несколько сухарей, оставшихся после катастрофы, на три равные части. На каждого приходилось приблизительно около фунта пищи. Профессор поглощал еду с лихорадочной жадностью; я ел без всякого удовольствия, несмотря на голод, почти с отвращением; Ганс медленно пережёвывал маленькие кусочки, наслаждаясь пищей со спокойствием человека, которого не мучит забота о будущем. Он нашёл ещё фляжку, до половины наполненную можжевеловой водкой, дал нам выпить из неё, и этот благотворный напиток несколько оживил меня.

— Fortrafflig! — произнёс Ганс, глотнув из фляжки.

— Превосходно! — подтвердил дядюшка.

Я снова возымел некоторую надежду. Но наш последний обед был закончен. Было пять часов утра.

Человек так уж создан, ведь ощущение нездоровья — явление чисто негативное. Раз потребность в пище удовлетворена, трудно представить себе муки голода. Надо испытать это, чтобы понять! Стало быть, какой-нибудь сухарик и кусок говядины заставляет нас забыть прошлые горести!

Всё же после этого обеда каждый из нас погрузился в размышления. Ганс, уроженец крайнего Запада, размышлял с фаталистическим смирением обитателей восточных стран. Что касается меня, я весь ушёл в воспоминания, уносившие меня на поверхность Земли, которую мне никогда не следовало бы покидать. Дом на Королевской улице, моя бедная Гретхен, добрая Марта — предстали как призраки перед моими глазами, и в заунывном гуле, доносившемся до меня через гранитный массив, мне слышались шумы земных городов.

Дядюшка, «всегда на своём посту», исследовал внимательно, с факелом в руке, характер почвы; он хотел выяснить наше положение, изучая строение её пластов. Подобный расчёт, вернее, просчёт, не мог быть даже сколько-нибудь приблизительным, но учёный всегда остаётся учёным, если ему удаётся сохранить хладнокровие, а профессор Лиденброк обладал этим качеством в высшей степени.

— Изверженный гранит! — говорил он. — Мы всё ещё в слоях первичной эры; но мы поднимемся! Мы поднимемся! И кто знает…

Кто знает? Он всё ещё надеялся. Он ощупывал рукой отвесную стену и через несколько минут заговорил снова:

— Вот гнейс! Вот слюдяной сланец! Отлично! Скоро появятся слои переходной эпохи, а тогда…

Что хотел сказать этим профессор? Мог ли он измерить толщу земной коры над нашими головами? Обладал ли он каким-нибудь средством, чтобы произвести это вычисление? Нет! Манометра не было, и никакое вычисление не могло его заменить.

Между тем температура поднималась всё выше, мы буквально обливались потом в этой раскалённой атмосфере, напоминавшей жар, пышущий из печи литейного завода во время плавки металла. Вскоре Гансу, дядюшке и мне пришлось снять наши куртки и жилеты; самая лёгкая одежда причиняла тяжесть, даже боль.

— Уж не поднимаемся ли мы прямо к накалённому добела очагу? воскликнул я, когда жара ещё усилилась.

— Нет, — ответил дядюшка, — это невозможно! Невозможно!

— Однако, — сказал я, дотрагиваясь до стены, — стена раскалена!

В это мгновение моя рука коснулась воды, и тотчас же я её отдёрнул.

— Кипяток! — воскликнул я.

Профессор ответил гневным движением.

Тут мною овладел непреодолимый ужас, который уже не покидал меня. Я чувствовал, что надвигается катастрофа, какой не могло бы представить самое смелое воображение. Эта мысль, сначала смутная, постепенно овладела моим сознанием. Я отгонял её, но она упорно возвращалась. Я не осмеливался формулировать её. Но несколько невольных наблюдений подтвердили моё убеждение. При неверном свете факела я заметил движение в гранитных пластах; очевидно, готовилось совершиться какое-то явление, в котором играло роль электричество. И эта невероятная жара, эта кипящая вода!.. Я хотел взглянуть на компас…

Компас обезумел!

43

Да, обезумел! Стрелка прыгала от одного полюса к другому резкими скачками, пробегала по всем делениям круга и затем возвращалась обратно, как будто с ней приключилось головокружение.

Я хорошо знал, что, по общепринятым теориям, кора земного шара никогда не находится в состоянии полного покоя; изменения, происходящие под влиянием распада безрудных пород, постоянного движения водных масс, действия магнетизма производят постоянные перемещения в земной коре даже тогда, когда существа, рассеянные по её поверхности, и не подозревают об этой внутриземной деятельности. Следовательно, это явление не испугало бы меня, по крайней мере не породило бы в моём уме страшной мысли.

Но другие факты, некоторые sui generis [своего рода (лат.)] характерные подробности, не могли меня вводить в заблуждение. С ужасающим нарастанием повторялся невыносимый грохот. Я мог сравнить его только с шумом, который производят множество повозок, быстро несущихся по мостовой. Это были непрерывные раскаты грома.

Затем магнитная стрелка, сотрясаемая электрическими явлениями, подтверждала моё предположение. Древние слои земной коры грозили распасться, гранитные массивы сомкнуться, трещины исчезнуть, пустоты заполниться, и мы, бедные атомы, обречены быть раздавленными этим грозным извержением!

— Дядюшка, дядюшка, мы погибли! — закричал я.

— Что ещё за страхи овладели тобою? — спросил он с удивительным спокойствием. — Что с тобой?

— Что со мной? Да посмотрите же, как шатаются эти стены, как гранитные пласты расходятся, какая стоит тропическая жара! А кипящая вода, а эти сгущающиеся пары, а скачущая магнитная стрелка, — все эти признаки землетрясения!

Дядюшка тихо покачал головой.

— Землетрясения? — спросил он.

— Да!

— Мне кажется, мой мальчик, что ты ошибаешься!

— Как? Вы не понимаете смысла этих признаков…

— Землетрясения? Нет! Я ожидаю лучшего!

— Что вы хотите сказать?

— Извержения, Аксель!

— Извержения? — воскликнул я. — Так мы находимся в жерле действующего вулкана?

— Я так думаю, — сказал профессор улыбаясь, — и это самое, лучшее, что может ожидать нас!

Самое лучшее! Не сошёл ли дядюшка с ума? Что это означало? Откуда такое спокойствие, почему он улыбается?

— Как! — воскликнул я, — мы захвачены извержением? Судьба выбросила нас на путь вулканических излияний расплавленной лавы, раскалённого камня, кипящей воды! Мы будем вытолкнуты, выброшены, извержены, подняты на воздух вместе с обломками окал, дождём пепла и шлака, в вихре пламени! И это самое лучшее, что может с нами случиться?

— Да, — ответил профессор, поглядев на меня поверх очков. — Ведь в этом единственная наша надежда вернуться на поверхность Земли.

Тысячи мыслей толпились в моей голове. Дядюшка был прав, безусловно прав, и никогда ещё он не казался мне более смелым и более убеждённым, чем в этот момент, когда, ожидая извержения, с таким поразительным спокойствием взвешивал все шансы.

Между тем мы всё время поднимались. Вся ночь прошла в этом восходящем движении. Окружавший нас грохот возрастал. Я задыхался, мне казалось, что пришёл мой последний час. И тем не менее человеческое воображение так своеобразно, что я предавался поистине ребяческим фантазиям. Не я владел своими мыслями, а они увлекали меня!

Нас, очевидно, выбрасывало извержением вулкана; под нами была кипящая вода, а под водой слой лавы, скопление обломков скал, которые на вершине кратера будут разбросаны по всем направлениям. Мы, положительно, находились в жерле вулкана, в этом нельзя было сомневаться.

На этот раз мы имели дело не с Снайфедльс, потухшим вулканом, а с вулканом в разгаре его деятельности. Я спрашивал себя: какая это могла быть гора и в каком месте на Земле мы будем выброшены?

В северных странах! В этом не было и сомнения! Если считать от мыса Сакнуссема, то нас увлекло на несколько сот лье на север. Неужели мы находимся под Исландией? Будем ли мы выброшены через кратер Геклы или одной из семи огнедышащих гор острова? На протяжении пятисот лье на запад я насчитывал под этим градусом широты лишь несколько малоизвестных вулканов на северо-западном берегу Америки. В восточном направлении существовал только один — Эск, на восьмидесятом градусе широты, на острове Майен, недалеко от Шпицбергена! Конечно, в кратерах не было недостатка, и они были достаточно обширны, чтобы извергнуть целую армию! Но который из них послужит нам выходом, вот это я и старался угадать!

К утру восходящее движение ускорилось. Температура, вместо того чтобы уменьшаться при приближении к поверхности Земли, поднималась благодаря близости действующего вулкана. У меня не оставалось больше ни малейшего сомнения о способе нашего передвижения. Огромная сила, сила нескольких сот атмосфер, исходившая от скопления паров в недрах Земли, неодолимо выталкивала нас. Но каким бесчисленным опасностям она нас подвергала!

Вскоре жёлтые отсветы стали проникать в постепенно расширявшуюся галерею; я замечал направо и налево глубокие ходы, похожие на огромные туннели, из которых вырывались густые пары; огненные языки, треща, лизали стены.

— Посмотрите, посмотрите, дядюшка! — закричал я.

— Ну, что же, это серное пламя! Вполне естественное явление при извержении.

— Но если пламя нас охватит?

— Не охватит!

— А если мы задохнёмся?

— Не задохнёмся! Галерея расширяется, и, если будет нужно, мы бросим плот и скроемся в расселине.

— А вода? Подъём воды?

— Воды уже нет, Аксель, но есть тестообразная лавовая масса, она-то и вынесет нас к отверстию кратера.

В самом деле, вместо водяного столба появились довольно плотные, хотя и кипящие, изверженные массы. Температура становилась невыносимой, и термометр показал бы, вероятно, более семидесяти градусов! Я облизался потом. Только быстрый подъём не давал нам задохнуться.

Однако профессор не привёл в исполнение своего намерения покинуть плот и хорошо сделал. Эти неплотно пригнанные брёвна представляли всё-таки прочную поверхность, точку опоры, которую нам ничто не заменило бы.

Около восьми часов утра произошло новое явление. Восходящее движение внезапно прекратилось. Плот застыл на месте.

— Что такое? — спросил я, почувствовав сильный толчок.

— Остановка, — ответил дядюшка.

— Неужели извержение приостановилось?

— Надеюсь, что нет!

Я встал. Попытался оглядеться вокруг. Может быть, плот, задержанный выступом скалы, оказывал временное сопротивление изверженной массе? В таком случае надо было поскорее освободить его.

Но дело было не в этом. Движение массы пепла, шлаков и гальки приостановилось.

— Неужели извержение прекратилось? — воскликнул я.

— А, — сказал дядя, — ты этого опасаешься, мой мальчик? Но не волнуйся, этот покой не может долго длиться; прошло уже пять минут, и вскоре мы опять начнём наше восхождение к отверстию кратера.

Профессор, говоря это, всё время следил за хронометром «и ещё раз оказался правым в своих предсказаниях. Вскоре плот швырнуло вверх: один рывок, другой — так продолжалось приблизительно две минуты.

— Хорошо, — сказал дядюшка и взглянул при этом на часы, — через десять минут мы снова тронемся в путь!

— Через десять минут?

— Да! Мы имеем дело с вулканом, действующим с перерывами. Он даёт нам роздых!

Это было совершенно верно. В назначенную минуту нас снова стало подталкивать вверх с чрезвычайной силой; нам пришлось держаться за брёвна, чтобы не свалиться с плота. Потом толчки опять прекратились.

Впоследствии, думая об этом странном явлении, я не находил удовлетворительного объяснения. Однако мне кажется очевидным, что мы очутились не в главном жерле вулкана, а, вероятно, в боковом ходе, где ощущались лишь ослабленные толчки.

Я не могу сказать, сколько раз повторялось наше продвижение подобным способом; могу утверждать только, что всякий раз, как вулканическая деятельность возобновлялась, нас швыряло вверх с всё нарастающей силой, как какой-нибудь летательный снаряд. Во время остановок мы задыхались; во время броска вверх горячий воздух спирал дыхание.

Порою я мечтал, как о великом наслаждении, очутиться вдруг в северных странах, при тридцатиградусном морозе! Моё воспалённое воображение переносило меня в снежные равнины Арктики, и мне порою чудилось, что подо мною льды Северного полюса! Впрочем, изнурённый частыми толчками, я вскоре лишился чувств. Если бы не рука нашего Ганса, я разбил бы череп о гранитную стену. Вот почему я не сохранил ни одного отчётливого воспоминания о том, что произошло в последующие часы.

Я смутно припоминаю беспрерывный гул, сотрясение гранитных масс, вращательное движение плота. Он нёсся по полям лавы под дождём пепла. Огненные языки полыхали вокруг нас. Ураган, исходивший как бы из гигантского вентилятора, яростно раздувал подземный огонь. В последний раз передо мной промелькнуло, словно в зареве пожара, лицо Ганса, затем я уже более ничего не чувствовал, кроме нечеловеческого ужаса, который испытывают несчастные, привязанные к жерлу пушки, в тот момент, когда раздаётся выстрел, чтобы разметать в воздухе их тело…


Оглавление Начало Продолжение 1 Продолжение 2 Продолжение 3 Окончание
[На главную] [Алфавитный указатель] [Буква «Ж»] [Жюль Верн]

Если Вы заметили ошибки, опечатки, или у вас есть что сказать по поводу или без оного — емалируйте сюда.

Rambler's
Top100 Рейтинг@Mail.ru
X