Rambler's
Top100
Приключения.
[На главную] [Алфавитный указатель] [Буква «Б»] [Берроуз Эдгар]

Эдгар Берроуз
Возвращение в джунгли

Окончание

Оглавление Начало Продолжение 1 Продолжение 2 Продолжение 3 Окончание

XXI. Выброшенные на берег

Клейтону снилось, что он пьёт воду, пьёт чистую свежую воду большими, вкусными глотками. Вздрогнув, он раскрыл глаза. Сознание вернулось к нему, и он увидел, что весь насквозь промок от дождя, потоками лившегося ему на тело и на лицо. Тяжёлый тропический ливень разразился над ними. Клейтон раскрыл рот и пил. Скоро он настолько ожил и окреп, что был в состоянии приподняться на руки. Поперёк ног у него лежал Тюран. В нескольких шагах, на дне лодки, маленьким жалким комком упала Джэн Портер — она лежала совсем тихо. Клейтон знал, что она умерла.

После бесконечно долгих усилий, ему удалось высвободиться из-под связывающего его движения тела Тюрана и он, с обновлёнными силами, пополз к девушке. Он приподнял её голову с жёстких досок лодки. Может быть, всё-таки жизнь ещё теплится в этой бедной истощённой оболочке. Он не хотел отказываться от надежды и, взяв тряпку, напитавшуюся водой, он выжал несколько драгоценных капель на распухшие губы уродливого существа, которое всего несколько дней тому назад цвело молодостью и красотой.

Сначала она не подавала никаких признаков жизни, но мало-помалу усилия его были вознаграждены: полуоткрытые веки дрогнули. Он растирал её худенькие ручки, и влил немного воды в ссохшееся горло. Девушка раскрыла глаза и долго смотрела на него, раньше чем вспомнила всё случившееся.

— Вода? — шепнула она. — Разве мы спасены?

— Дождь идёт, — объяснил он. — Можно, по крайней мере, напиться. Мы уже ожили от этого.

— А мсье Тюран? — спросила она. — Он не убил вас? Он умер?

— Не знаю, — отвечал Клейтон, — если он жив и придёт в себя благодаря дождю… — тут он остановился, слишком поздно вспомнив, что нельзя пугать ещё больше измученную ужасами пережитого девушку.

Но она догадалась, что он хотел сказать:

— Где он? — спросила она.

Клейтон кивнул головой в сторону распростёртого тела. Некоторое время они молчали.

— Надо взглянуть, нельзя ли привести его в чувство, — наконец проговорил Клейтон.

— Нет, — шепнула она, движением руки останавливая его. — Не делайте этого. Он убьёт вас, когда вода вернёт ему силы. Если он умирает, пусть умрёт. Не оставляйте меня одну в лодке с этим чудовищем.

Клейтон колебался. Чувство чести требовало, чтобы он попытался оживить русского, но, с другой стороны, не исключена была возможность и того, что Тюран уже в помощи не нуждается. Продолжая бороться с самим собою, Клейтон поднял глаза от тела лежащего человека; взгляд его скользнул сначала по бугшприту лодки, потом… он с криком радости, шатаясь, вскочил на ноги:

— Земля, Джэн! — почти завопил он. — Благодарение богу, земля!

Девушка тоже взглянула: впереди, на расстоянии каких-нибудь ста ярдов, она увидела жёлтый песчаный берег и над ним роскошную зелень тропических джунглей.

— Теперь можете привести его в чувство, — сказала Джэн Портер, — и её также мучила совесть, что она помешала Клейтону помочь их спутнику.

Прошло больше получаса, пока русский пришёл в себя и раскрыл глаза, но он долго ещё не мог осознать, как изменилось их положение. А лодка уже царапалась потихоньку о песчаное дно бухты.

Благодаря воде, которой он напился, и вернувшимся надеждам, Клейтон нашёл в себе достаточно сил, чтобы пробрести водой до берега с верёвкой, прикреплённой к носу лодки. Там он закрепил верёвку за небольшое дерево, росшее на невысоком берегу. Сейчас было время прилива, но он боялся, чтобы отлив не унёс лодку обратно в море прежде, чем у Джэн Портер хватит сил добраться до берега.

После этого он направился то ползком, то кое-как шатаясь, в ближайший лес, где, по всем признакам, должно было быть много тропических плодов. Прежний опыт в джунглях Тарзана от обезьян научил его различать съедобные плоды и, приблизительно час спустя, он вернулся на берег с целой охапкой пищи.

Дождь прекратился, и солнце жгло так немилосердно, что Джэн Портер настояла на том, чтобы сейчас же переправиться на берег. Подкреплённые пищей, которую принёс Клейтон, они все трое добрели до небольшого, отбрасывающего слабую тень дерева, к которому была привязана их лодка. Тут, совершенно изнемогшие, они бросились на песок, чтобы уснуть до вечера.

С месяц они жили на берегу в относительной безопасности. Окрепнув, мужчины выстроили грубый шалаш из веток на дереве, достаточно высоко от земли, чтобы быть вне пределов досягаемости для крупных хищников. Днём они собирали плоды и ловили мелких грызунов, ночью лежали, съёжившись, прислушиваясь во мраке к страшным голосам диких обитателей джунглей.

Спали они на подстилках из лесной травы, а вместо одеяла Джэн Портер пользовалась старым плащом Клейтона, тем самым, который был на нём во время памятной поездки в Висконсинские леса. Клейтон устроил лёгкую перегородку из веток, которая делила шалаш на две части: в одной помещалась девушка, в другой — двое мужчин. С самого начала русский в полном блеске проявил прекрасные черты своего характера: эгоизм, мужиковатость, нахальство, трусливость и похотливость. Два раза уже между ним и Клейтоном происходили стычки из-за его обращения с девушкой. Клейтон не решался ни на минуту оставлять её с ним наедине. Жизнь англичанина и его невесты превратилась в сплошной кошмар, но они продолжали жить надеждой, что когда-нибудь придёт избавление. Мысли Джэн Портер часто возвращались к тому, что она уже пережила однажды на этом самом диком берегу. Ах, если бы с ними был снова непобедимый лесной бог тех дней. Не надо было бы бояться ни подкарауливающих их зверей, ни мало чем уступающего им русского. Она не могла удержаться, чтобы не сравнивать сомнительную защиту, какую оказывал ей Клейтон, с тем, что она могла бы ожидать, если бы Тарзан от обезьян хотя бы на один миг увидел зловещую и угрожающую манеру держать себя Тюрана. Однажды, когда Клейтон ушёл за водой к маленькому потоку и Тюран позволил себе нагрубить ей, она вслух высказала то, что думала:

— Счастье ваше, мсье Тюран, что нет здесь с нами бедного мсье Тарзана, пропавшего с корабля, на котором вы с мисс Стронг плыли в Канштадт.

— Вы знали эту свинью? — спросил Тюран насмешливо.

— Я знала этого мужчину, — возразила она, — единственного, пожалуй, мужчину, какого я когда-либо встречала.

В голосе её было что-то, заставившее русского предположить в ней более нежные чувства к его врагу, чем обыкновенная дружба, и он захотел продлить свою месть, очернив человека, которого он считал мёртвым, в глазах девушки.

— Хуже, чем свинья, — крикнул он. — Трус и негодяй! Чтобы избежать справедливого гнева мужа женщины, которую он оскорбил, он всю вину свалил на неё, а когда это ему не удалось, убежал из Франции, чтобы не встретиться с мужем на поле чести. Вот почему он был на судне, на котором мисс Стронг и я плыли в Канштадт. Я знаю, что я говорю, потому что эта женщина — моя сестра. И знаю я ещё кое-что, чего никому не говорил: ваш храбрый мсье Тарзан прыгнул за борт в паническом страхе, потому что я узнал его и настаивал, чтобы он дал мне удовлетворение на следующее утро — на ножах, в моей каюте.

Джэн Портер расхохоталась:

— Неужели вы воображаете, хотя бы на минуту, что тот, кто знал мсье Тарзана и знает вас, может поверить такой неправдоподобной истории?

— Так почему же он путешествовал под чужим именем? — спросил Тюран.

— Я не верю вам, — крикнула она, но тем не менее семена подозрения были посеяны, потому что, в самом деле, и Газель Стронг знала её лесного бога только под именем Джона Кальдуэлла из Лондона.

Всего в каких-нибудь пяти милях к северу от их примитивного убежища, но фактически отделённая от них как бы тысячами миль непроходимых джунглей, потому что они об этом не подозревали, стояла маленькая хижина Тарзана от обезьян. А ещё дальше по берегу, в нескольких милях от хижины, в грубых, но хорошо сколоченных домиках жило восемнадцать человек — пассажиры трёх лодок «Леди Алисы», от которых отбилась лодка Клейтона.

Море было тихое, и они в три дня добрались до берега, не испытав никаких ужасов, какие обыкновенно выпадают на долю потерпевших крушение. Потрясение от пережитой катастрофы и непривычные лишения, конечно, подействовали на них, но в общем опыт был полезным.

Всех поддерживала надежда, что четвёртую лодку подобрали и что уже обыскиваются берега. А так как всё оружие и патроны были сложены в лодку лорда Теннингтона, то маленькая компания была гарантирована на случай нападения и могла пополнять свои запасы пищи охотой даже на крупную дичь.

Ближайшей их заботой был в это время профессор Архимед К. Портер. Вполне уверенный в том, что дочь его подобрана каким-нибудь мимо проходившим пароходом, он ничуть не беспокоился о её благополучии и всецело отдался размышлениям над теми туманными научными проблемами, которые он считал единственно возможной духовной пищей для человека его эрудиции. Внешние условия для него совершенно не существовали.

— Никогда, — говорил однажды измученный м-р Самуэль Т. Филандер лорду Теннингтону, — никогда ещё профессор Портер не был таким тяжёлым, даже невозможным человеком. Подумать только, сегодня поутру, вынужденный всего на полчаса спустить его с глаз, я по возвращении назад не мог его найти, и — что бы вы думали, где он оказался? В полумиле от берега в океане, на одной из лодок, гребущим за милую душу. Не понимаю, как он прошёл от берега даже такое расстояние, потому что у него было всего одно весло, которым он блаженно разводил круги по воде.

Когда один из матросов подвёз меня к нему на другой лодке и я упомянул, что надо сейчас же вернуться на берег, он страшно возмутился: — М-р Филандер, — заявил он, — вы удивляете меня, сэр: как человек науки может иметь смелость мешать её прогрессу? На основании некоторых астрономических явлений, которые я тщательно исследовал в течение последних тропических ночей, я сделал о туманностях совершенно новую гипотезу, которая должна поразить весь учёный мир. Мне необходимо справиться в прекрасной монографии о гипотезе Лапласа, которая, насколько мне помнится, имеется в одной частной коллекции в Нью-Йорке. Ваше вмешательство, м-р Филандер, вызовет нежелательную задержку, так как плыл я именно за этой монографией. — И только с огромными усилиями мне удалось убедить его вернуться на берег, не заставляя меня прибегать к физической силе, — заключил м-р Филандер.

Мисс Стронг и её мать храбро выносили то нервное состояние, которое создавалось страхом нападения диких зверей. Но нельзя сказать, чтобы они так легко, как остальные, приняли теорию спасения Джэн, Клейтона и Тюрана. А бедная Эсмеральда непрестанно оплакивала жестокую судьбу, разлучившую её с её «крошечкой».

Лорд Теннингтон никогда не изменял себе, ровное и весёлое настроение не покидало его. Он был по-прежнему радушным хозяином, всегда заботящимся об удобствах и развлечениях своих гостей. В отношении к матросам с яхты он оставался всё тем же твёрдым командиром и в джунглях, не больше, чем на «Леди Алисе», ни разу не возникало ни малейшего сомнения в том, кто является решающей инстанцией во всех важных вопросах и при всех тех обстоятельствах, где нужно разумное и хладнокровное руководство.

Если бы эта хорошо дисциплинированная и сравнительно хорошо обставленная компания выброшенных на берег людей могла увидеть запуганное, обносившееся трио, проживавшее в нескольких милях от них к югу, она вряд ли узнала бы безупречных пассажиров «Леди Алисы», так недавно ещё шутивших и игравших на яхте.

Клейтон и Тюран ходили почти совсем обнажённые, настолько они изорвали своё платье о колючие ветки кустарников и переплетающиеся лианы джунглей, сквозь которые им приходилось продираться в поисках пищи, которую всё труднее становилось раздобывать.

Джэн Портер, разумеется, не участвовала в этих утомительных экспедициях, но тем не менее и её одежда пришла в совсем жалкое состояние.

Клейтон, за неимением других занятий, тщательно собирал шкурки всех зверьков, которых они убивали. Распяливая их на стволах деревьев и тщательно вычищая, он сохранил их в сравнительно хорошем виде, и теперь, когда появилась опасность, что скоро его платье перестанет прикрывать его наготу, он начал мастерить из них грубую одежду, пользуясь вместо иголки острой колючкой, а вместо нитки — крепкой травой и жилами животных.

В результате получилась одежда без рукавов, доходящая до колен. Сделанная из бесчисленного количества мелких шкурок всевозможных грызунов, она представляла собой нечто весьма странное, а неприятный запах, который от неё исходил, делал её не особенно желательным прибавлением к гардеробу. Но настало время, когда ему пришлось носить её пристойности ради, и, несмотря на все их несчастья, Джэн Портер не могла удержаться от хохота, когда в первый раз увидела его одетым таким образом.

Позже и Тюрану пришлось сделать себе подобное одеяние, и со своими голыми руками и ногами, густо обросшими лицами они напоминали двух вновь воплотившихся доисторических предков человеческой расы. Тюран и поведением от них недалеко ушёл.

Прошло около двух месяцев. Беды караулили их. Началось с приключения, которое едва не положило конец страданиям двоих из них — ужасный конец, всегда возможный в джунглях.

Тюран лежал в шалаше на дереве в приступе лихорадки. Клейтон ушёл за пищей недалеко в джунгли. Джэн Портер вышла его встретить. Позади человека, хитрый и гибкий, полз старый большой лев. Вот уже три дня, как его старые мышцы оказывались не на высоте в вопросах добычи мяса для запавшего живота. Уже несколько месяцев он ест всё реже и реже и всё дальше приходится ему уходить от привычных мест охоты в поисках более лёгкой добычи. Но, наконец, он напал на самое слабое и беззащитное творение природы — теперь Нума пообедает.

Клейтон, не подозревая, что смерть идёт за ним по пятам, вышел на открытое место навстречу Джэн. Он уже перешёл на её сторону, в нескольких футах от густой заросли джунглей, как вдруг девушка увидела из-за его плеча бурую голову и злые зелёные глаза; трава раздвинулась, и царственное животное вышло на опушку, наклонив голову к земле.

Джэн так окаменела от ужаса, что не могла проронить ни слова, но её остановившиеся, расширенные глаза достаточно сказали Клейтону. Бросив быстрый взгляд назад, он понял безнадёжность своего положения. Лев был от них всего в тридцати шагах, и такое же расстояние отделяло их от шалаша. У мужчины в руках была только палка — оружие настолько же действенное против голодного льва, как игрушечное пробочное ружьё.

Нума, безумно голодный, давно уже отказался от привычного воя и рычания при разыскивании добычи, но на этот раз дело было настолько верное, он уже чувствовал нежное тело под своими всё ещё сильными лапами, что он раздвинул огромные челюсти и дал исход давно накопившейся ярости, испустив целый ряд оглушительных рычаний.

— Бегите, Джэн! — кричал Клейтон. — Бегите к шалашу!

Но ноги не повиновались ей, и она продолжала стоять, немая в оцепенении, смертельно побледнев, и смотрела, как живая смерть медленно подползает к ним.

Тюран, при звуках страшного рычания подошёл ко входу шалаша и при виде представившейся ему картины прыгал на месте и кричал им по-русски:

— Бегите, бегите! А то я останусь один в этом ужасном месте, — и с этими словами он упал на пол и залился слезами.

На мгновение новый голос отвлёк внимание льва, и он приостановился, бросив вопросительный взгляд в сторону дерева. Клейтон не мог больше выдержать. Повернувшись к зверю спиной, он закрыл лицо руками и ждал.

Девушка с ужасом смотрела на него. Почему он ничего не делает? Если надо умереть, почему он не умрёт, как настоящий мужчина? не бросится на страшного зверя с палкой, хотя это и было бесполезно? Так ли держал бы себя Тарзан от обезьян? Не умер бы он, по крайней мере, геройски сражаясь до конца?

Вот лев пригнулся для прыжка, который положит конец их молодым жизням под жестокими, терзающими жёлтыми клыками. Джэн Портер опустилась на колени и молилась, закрыв глаза. Тюран, обессиленный лихорадкой, потерял сознание.

Проходили секунды, за ними минуты — вечность целая — зверь не прыгал. Клейтон почти лишился чувств в этом ожидании — колени у него дрожали, ещё минута — и он упал бы в обморок.

Джэн Портер не выдержала больше. Она раскрыла глаза. Не грезит ли она?

— Вильям, — позвала она, — взгляните.

Клейтон кое-как справился с собой, поднял голову и обернулся ко льву. С уст его сорвалось восклицание удивления. У самых их ног зверь лежал мёртвый. Тяжёлое боевое копьё торчало в буром теле. Оно вошло сзади, повыше правого плеча и, пронзив тело насквозь, попало в сердце.

Джэн Портер поднялась на ноги, Клейтон подходил к ней, когда она зашаталась от слабости. Он подхватил её, привлёк к себе и, наклонив голову, в порыве благодарности судьбе, поцеловал её.

— Пожалуйста, не делайте этого, Вильям, — сказала она. — В эти несколько коротких мгновений я пережила целую вечность. Глядя в лицо смерти, я поняла, как надо жить. Я не хотела бы обижать вас больше, чем это абсолютно необходимо, но я не могу оставаться дольше в положении, в которое сама поставила себя из-за ложно понятого чувства долга, обязывающего меня якобы держаться импульсивно данного вам обещания. Последние несколько секунд показали мне, что было бы безобразно продолжать обманывать и себя, и вас, поддерживая в вас уверенность, что я когда-нибудь, когда мы вернёмся к цивилизованным условиям жизни, стану вашей женой.

— Как, Джэн, — вскричал он, — что вы хотите этим сказать? Что общего между нашим спасением и переменой в ваших чувствах ко мне? Вы просто потрясены, завтра вы опять будете самой собой.

— В эту минуту я вернее себе, чем за весь прошедший год, — возразила она. — То, что только что происходило, снова напомнило мне, что самый храбрый на свете человек дарил меня своей любовью. Я слишком поздно поняла, что отвечаю ему, и он должен был уйти. Он умер, а я никогда не выйду замуж. Я, во всяком случае, никогда не могла бы выйти за человека, менее храброго, чем он, потому что всегда испытывала бы чувство некоторого презрения к относительной трусости моего мужа. Вы поняли меня?

— Да, — отвечал он, склонив голову, и краска стыда залила ему лицо.

А на следующий день разразилось несчастье.

XXII. Подвал сокровищ в Опаре

Совсем уже стемнело, когда Лэ, верховная жрица, вернулась в комнату Мёртвых с пищей и питьём для Тарзана. Она не взяла с собой света и ощупью нашла дорогу. Сквозь каменную решётку в потолке тропическая луна тускло освещала комнату.

Тарзан, присев в тени в дальнем конце комнаты, при звуке её шагов пошёл навстречу девушке.

— Они в бешенстве, — сразу начала она. — Никогда до сих пор человеческая жертва не убегала с алтаря. Пятьдесят человек уже отправились в погоню. Храм они обыскали весь, кроме этой комнаты.

— Почему они боятся войти сюда? — спросил он.

— Это Комната Мёртвых. Сюда возвращаются мёртвые, чтобы совершать обряды. Видишь этот древний алтарь. На нём мёртвые приносят в жертву живых, если находят их здесь. Вот почему люди боятся этой комнаты.

— А ты? — спросил он.

— Я — верховная жрица. Только меня одну не трогают мёртвые, и я изредка привожу им человеческую жертву, оттуда, сверху. Только я одна могу безопасно входить сюда.

— Почему же меня они не схватили? — спросил он, посмеиваясь над её суеверием.

Она иронически посмотрела на него несколько секунд. Потом сказала:

— Долг верховной жрицы — наставлять и разъяснять правила веры, установленной другими, более мудрыми, чем она. Но в законе нигде не сказано, что она должна верить сама. Чем больше знаешь о какой-нибудь религии, тем меньше веришь в неё, а я знаю о своей больше, чем какое-либо существо в мире.

— Так что, значит, помогая мне бежать, ты боишься только, чтобы живые не узнали о твоём предательстве?

— Только. Мёртвые — мертвы и не могут причинить зла. Нам надо рассчитывать только на самих себя, и, чем скорей мы начнём действовать, тем лучше. Мне трудно было избежать слежки даже сейчас, когда я несла тебе пищу. Было бы безумием повторять такие попытки каждый день. Идём, посмотрим, много ли нам удастся пройти по пути к свободе на этот раз.

Она привела его обратно в первую комнату подвала, потом повернула в один из начинающихся от неё коридоров, в темноте Тарзан не разглядел в который. Минут десять они шли извилистым проходом, пока не подошли к закрытой двери. Он услышал звук поворачиваемого ключа и стук отодвигаемого засова. Скрипнули заржавленные петли, дверь распахнулась, и они вошли.

— Ты будешь здесь в безопасности до завтрашнего вечера, — сказала она. Затем она вышла и, закрыв дверь, заперла её снаружи.

Тарзан остался один в полном мраке, в котором не могли ничего разглядеть даже его привычные глаза. Он осторожно двинулся вперёд с вытянутыми руками, пока не дотронулся до стены. Потом он обошёл всю комнату, придерживаясь за стены. Комната была квадратная, футов двадцати по каждой стороне. Пол был бетонный, стены — такой же каменной кладки, как и наружные стены здания. Небольшие куски гранита различных размеров и форм были искусно сложены вместе, безо всякой извёстки или цемента.

В первый же раз, как только Тарзан обошёл стены, он заметил одно странное явление, странное в особенности, в комнате без окон и с одной только дверью. Он ещё раз пошёл вокруг, тщательно ощупывая стены. Да, он не ошибся! Он остановился, примерно, у середины стены, лежавшей против двери. Минуту он стоял неподвижно, потом отступил на несколько шагов в сторону, опять вернулся на прежнее место, и опять отступил на несколько шагов, но уже в другую сторону.

Ещё раз он обошёл комнату кругом, внимательно ощупывая каждый фут стены. Наконец, он опять остановился перед той частью, которая заинтересовала его. Сомнений быть не могло! Ясно ощутимая струя свежего воздуха проникала в комнату в промежутки между камнями именно в этом месте и больше нигде.

Тарзан попробовал несколько кусков гранита, образовывавших стену в этом месте, и, в конце концов, нашёл один, довольно легко вынимающийся. Он был дюймов десяти в поперечнике, а в комнату выходил поверхностью от 3 до б дюймов шириной. Человек-обезьяна вынимал камни один за другим. Вся стена в этом месте, по-видимому, состояла из таких плит. Он вынул их с дюжину и протянул руку, чтобы нащупать следующий слой кладки. Но, к удивлению, как он ни вытягивал руку, за вынутым слоем он ничего не мог нащупать.

Вынуть камней столько, чтобы можно было пролезть в отверстие, было уже делом одной минуты. Впереди, так ему казалось, чуть-чуть светлей. Осторожно подвигался он на четвереньках; в расстоянии пятнадцати футов, соответствующем средней толщине стен строения, пол вдруг обрывался. Впереди была пустота.

Нельзя было рассмотреть и дно чёрной пропасти, разверзшейся перед ним, хотя, придерживаясь за края, он и опускался на руках во весь свой рост.

Наконец, ему пришло в голову посмотреть вверх, и он увидел над собой сквозь круглое отверстие маленький кружочек звёздного неба. Ощупав стены колодца, человек-обезьяна убедился, что вверху стены постепенно сближались, — это открывало некоторую возможность спасения.

Пока он сидел, раздумывая над тем, что это за шахта, вверху в отверстие заглянула луна, и мягкие серебряные лучи проникли в это мрачное место. Происхождение шахты стало тотчас понятно Тарзану, потому что глубоко внизу заблестела вода, — он попал в старинный колодец, но с какой целью было устроено сообщение между колодцем и башней, в которой его спрятала жрица?

Луна, проходя мимо отверстия, залила светом весь колодец, и Тарзан ясно увидел прямо против себя другое отверстие в противоположной стене.

— Не это ли путь спасения? — мелькнуло у него, и он решил произвести расследование.

Быстро вернувшись к стене, которую он разобрал, он вынес камни наружу и с этой стороны сложил их опять. Толстый слой пыли, покрывавший их, когда он сдвигал их с места в первый раз, указывал на то, что теперешние хозяева этих строений, если и знали о существовании потайного хода, то уже поколениями не пользовались им.

Заделав стену, Тарзан повернул к колодцу, который в этом месте был футов пятнадцать в ширину. Перепрыгнуть такое расстояние человеку-обезьяне ничего не стоило, и минуту спустя он уже шёл узким туннелем, осторожно переставляя ноги, чтобы не попасть в такой же колодец, как тот, что остался позади.

Футов через сто он подошёл к лестнице, спускающейся в тёмную бездну, потом лестница прекратилась, и опять пошёл ровный туннель, и, наконец, путь преградила массивная деревянная дверь, запертая тяжёлыми железными засовами с этой стороны. Это навело человека-обезьяну на предположение, что проход, в котором он находится, действительно ведёт на свободу, если только за этой дверью нет какого-нибудь каземата.

На засовах тоже лежал толстый слой пыли — новое доказательство, что здесь давно никто не бывал. Когда Тарзан толкнул дверь — петли её заскрипели, словно она жаловалась на дерзкого, нарушающего её покой.

На мгновение Тарзан приостановился и прислушался, не раздастся ли где-нибудь ответного звука, который указал бы на то, что непривычный ночной шум встревожил обитателей храма, но всё было тихо, и он перешагнул порог.

Он попал в большую комнату, вдоль стен которой и внизу на полу были ярусами сложены слитки какого-то металла странной, хотя и однообразной формы. Слитки были тяжёлые, и если бы их не было так невероятно много, Тарзан решил бы, что это золото. Но мысль о том, какое сказочное богатство представляли бы собой эти тысячи пудов металла, если бы это действительно было золото, почти убедила его в том, что это другой, менее благородный металл.

В заднем конце комнаты он заметил вторую, также запертую с этой стороны дверь, и снова надежды сильнее заговорили в нём. По ту сторону двери проход шёл прямо как боевое копьё, и через полчаса он попал к лестнице, ведущей вверх. Сначала ступени были бетонные, но на середине лестницы голые ноги почувствовали разницу. Бетонные ступени сменились гранитными. Попробовав руками, человек-обезьяна решил, что ступени высечены в скале, потому что нигде не чувствовалось соединений.

Лестница довольно долго поднималась спиралью, и вдруг, после крутого поворота, Тарзан попал в узкую щель между двумя скалами. Над ним сияло звёздное небо. Каменистая тропинка круто поднималась вверх. Тарзан пробежал по тропинке и очутился на верхушке огромного гранитного валуна.

На расстоянии мили позади лежал город Опар со своими куполами и башнями, весь залитый мягким светом экваториальной луны. Тарзан взглянул на слиток, который принёс с собой. Несколько секунд он рассматривал его при свете луны, потом, подняв голову, посмотрел в сторону города былого величия.

— Опар, — шептал он. — Опар, заколдованный город мёртвого и забытого прошлого. Город красавиц и зверей, город ужаса и смерти, город сказочных богатств. — Слиток был золотым самородком.

Валун, на котором лежал Тарзан, находился на равнине, на полпути между городом и теми скалами, через которые он со своими чёрными воинами перебрался накануне утром. Спускаться с крутой, обрывающейся скалы было нелёгкой задачей даже для человека-обезьяны, но в конце концов он почувствовал под ногами мягкую землю долины и, не оглядываясь больше на Опар, повернул к сторожевым скалам и быстро пересёк долину.

Солнце всходило, когда он поднялся на вершину горы, ограничивающей долину с запада. Далеко внизу, у подошвы холмов, он увидел поднимающийся над деревьями дымок.

— Люди, — шепнул он. — А пятьдесят человек отправились за мной в погоню. Неужели это они?

Он быстро спустился со скалы и по узкому оврагу, уходящему в лес, поспешил на дымок. Держась опушки леса, он за четверть мили до того места, где странный столбик поднимался к небу в тихом воздухе, перешёл на деревья. Осторожно приближаясь, он вдруг увидел примитивную бому и там, вокруг огня, пятьдесят чёрных Вазири. Он обратился к ним на их собственном языке.

— Встаньте, дети, и приветствуйте вашего царя! С возгласами удивления и страха воины повскакали на ноги, не зная, бежать ли им или оставаться. Тогда Тарзан легко соскочил с дерева, прямо к ним в бому. Когда они увидели, что это в самом деле их вождь, целый и невредимый, а не материализованный дух его, они были вне себя от радости.

— Мы были трусами, о Вазири! — воскликнул Бузули. — Мы убежали, предоставив тебя твоей судьбе. Но когда прошёл наш испуг, мы поклялись вернуться и спасти тебя или отомстить твоим убийцам. Мы готовились снова перебраться через гору и отправиться пустынной долиной к страшному городу.

— Видели вы, дети мои, пятьдесят страшных человек, спустившихся с горы сюда в лес? — спросил Тарзан.

— Да, Вазири, — отвечал Бузули. — Они прошли мимо нас вчера поздно вечером, когда мы собирались вернуться за тобой. Они совсем не охотники. Мы услышали их издалека, и так как нас ждало другое дело, то мы отодвинулись в лес и пропустили их. Они быстро ковыляли на коротких ногах, а некоторые иногда опускались на четвереньки, как Болгани, горилла. Они в самом деле страшные люди, Вазири.

Когда Тарзан рассказал им о своих приключениях и о находке жёлтого металла, и предложил вернуться ночью и забрать сколько можно будет из их сокровищ, ни один не отказался. И когда сумерки спустились на песчаную долину Опара, пятьдесят эбеновых воинов лёгкой рысцой потрусили по пыли к гигантскому валуну, возвышающемуся перед городом.

Если трудно было спуститься со скалы, то, казалось, почти невозможно втащить пятьдесят воинов на вершину. Но задача была выполнена, благодаря геркулесовским усилиям со стороны человека-обезьяны.

Десять копей были связаны вместе, и с этой цепью, привязанной к поясу, Тарзан взобрался-таки наверх. Потом по одному перетащил всех своих воинов. Немедля двинулись они к комнате сокровищ, где каждый взял по два самородка, весом до восьми-десяти фунтов вместе.

В полночь весь отряд был уже у подножья валуна, но только к рассвету взобрались они на скалистую вершину. Домой продвигались медленно — гордые воины не привыкли носить тяжести. Но они не жаловались и к концу тридцатого дня вступили в пределы своей земли.

Здесь Тарзан повёл их не на северо-запад к селению, а прямо на запад, и утром на тридцать третий день приказал им сняться и идти к себе в селение, оставив золото там, где они сложили его вечером.

— А ты, Вазири? — спросили они.

— Я останусь здесь ещё несколько дней, дети мои. Спешите же к своим.

Когда они ушли, Тарзан взял два слитка и, вспрыгнув на дерево, легко пробежал несколько сот ярдов среди густых нижних ветвей. Внезапно открылась перед ним крутая поляна, окружённая гигантами джунглей, как исполинскими часовыми. В центре этого естественного амфитеатра было маленькое плоское возвышение плотно убитой земли.

Сотни раз до того бывал Тарзан в этом уединённом месте, так густо заросшем колючими кустарниками, виноградниками и огромными лианами, что даже Шита-леопард, при всей своей гибкости, не мог проскользнуть туда, и Тантор-слон, при всей своей гигантской силе, не мог проложить себе дорогу сквозь живую стену, защищающую зал собраний больших обезьян от всех обитателей джунглей, кроме самых безобидных.

Пятьдесят переходов сделал Тарзан, пока перенёс все самородки в пределы амфитеатра. Потом из дупла старого, расколотого молнией дерева вытащил ту самую лопатку, которой когда-то выкопал сундук профессора Архимеда К. Портера, им же перед тем здесь зарытый. Вырыв длинную канавку, он сложил туда состояние, которое его чёрные воины принесли для него из забытой сокровищницы города Опара.

Эту ночь он проспал в амфитеатре, а рано поутру на следующий день отправился навестить свою хижину перед возвращением к Вазири. Найдя всё в прежнем виде, он углубился в джунгли поохотиться с тем, чтобы принести добычу в хижину и там спокойно попировать и выспаться на удобной постели.

Он блуждал милях в пяти к югу на берегу реки, впадающей в море милях в шести от хижины. Он отошёл от берега на полмили, когда вдруг ноздри его втянули запах, который взбудораживает джунгли, — запах человека.

Ветер дул с океана, и Тарзан понял, что источник запаха к западу от него. К запаху человека примешивался, однако, и запах Нумы. Человек и лев.

— Надо спешить, — подумал человек-обезьяна, запах белого человека, — Нума, пожалуй, охотится.

Когда он добежал деревьями до опушки леса, он увидел женщину, опустившуюся на колени в молитве, а перед ней дикого, примитивного вида белого мужчину, закрывшего лицо руками. Позади мужчины старый лев медленно подвигался к лёгкой добыче. Лицо мужчины было повёрнуто в сторону, женщина низко нагнула голову. Он не видел черт лица.

Нума уже приготовился к прыжку. Нельзя было терять ни секунды. Тарзан не успел бы снять лук и вправить в него стрелу. Он не мог пустить в ход ножа. Оставалась только одна надежда, один выход. И человек-обезьяна действовал с быстротой мысли.

Бронзовая рука откинулась назад, на миг копьё легло на плечо гиганта — и затем мощная рука выбросила его вперёд, и быстрая смерть из зелёной листвы влетела прямо в сердце прыгнувшего льва. Не издав ни единого звука, он упал мёртвый к ногам тех, кто чуть было не сделался его жертвой.

Несколько мгновений ни мужчина, ни женщина не шевелились. Потом она открыла глаза и с изумлением взглянула на мёртвого зверя, лежащего позади её спутника. Когда красивое лицо приподнялось, у Тарзана от обезьян захватило дыхание от изумления: он не верил своим глазам. Неужели он сошёл с ума? Не может быть, чтобы это была женщина, которую он любит. Но, конечно, это была она.

И женщина поднялась, а мужчина обнял и поцеловал её, и тогда сразу кровь бросилась в голову человеку-обезьяне, кровавый туман поплыл перед глазами, и старый шрам на лбу выступил на тёмной коже ярко-красной полосой.

Страшное выражение появилось на диком лице, когда, подняв лук, он заложил в него отравленную стрелу. Злой огонёк блестел в светло-серых глазах, пока он целился в спину ничего не подозревающего человека.

Он бросил взгляд на гладкую стрелу, сильно оттягивая тетиву, чтобы стрела пронзила насквозь сердце, для которого была предназначена.

Но он не выпустил рокового вестника. Медленно опустился лук. Шрам на лбу побледнел, и Тарзан от обезьян, склонив голову, медленно повернул в джунгли.

XXIII. Пятьдесят страшных человек

Несколько долгих минут простояли молча Джэн Портер и Вильям Сесиль Клейтон у трупа хищного зверя, добычей которого они едва не сделались.

Девушка заговорила первая после молчания, последовавшего за её неожиданным, импульсивным признанием.

— Кто мог бы это сделать? — шепнула она.

— Бог весть! — только ответил мужчина.

— Если это друг, почему он не покажется? — продолжала Джэн. — Не следует ли окликнуть его? Хотя бы поблагодарить.

Клейтон машинально исполнил её желание, но ответа не было.

Джэн Портер вздрогнула. — Таинственные джунгли, — прошептала она.

— Странные джунгли. Даже проявления дружбы здесь пугают.

— Вернёмся лучше в шалаш, — предложил Клейтон. — Вы будете там, по крайней мере, в безопасности. Я плохой защитник, — с горечью добавил он.

— Не говорите этого, Вильям, — поспешила она перебить его, искренне огорчённая, что своими словами ранила его, — вы делали всё, что могли; вы вели себя благородно, самоотверженно. Не ваша вина, что вы не сверхчеловек. Только один человек мог сделать больше. В волнении я плохо выбирала слова, но я не хотела обидеть вас. Мне нужно только, чтобы оба мы признали раз навсегда, что я не могу выйти за вас, что это было бы дурно.

— Мне кажется, я понял, — отвечал он, — Не будем больше говорить об этом, — по крайней мере до тех пор, пока не вернёмся к культурной жизни.

На следующий день Тюрану стало хуже. Он почти непрестанно бредил. Они ничем не могли помочь ему, да Клейтон и не особенно стремился сделать что-нибудь. Из-за девушки он боялся русского — в глубине души даже желал, чтобы тот умер. Мысль о том, что, случись с ним что-нибудь, она осталась бы всецело во власти этого животного, пугала его, и он забывал, что совсем одна, на краю этого жестокого леса, она, наверное, погибла бы очень скоро.

Англичанин вытащил тяжёлое копьё из трупа льва и теперь, когда по утрам выходил на охоту, чувствовал себя гораздо увереннее, чем раньше, а потому и уходил дальше от шалаша.

Чтобы не слышать бреда больного, Джэн Портер спустилась к подножью дерева, дальше она не решалась отойти. Сидя у грубой лесенки, которую сделал для неё Клейтон, она печально смотрела на море с неугасимой надеждой, что когда-нибудь да покажется желанное судно.

Сидя спиной к джунглям, она не заметила, как раздвинулись травы, и оттуда выглянуло лицо дикаря. Маленькие, налитые кровью, близко посаженные друг к другу глаза внимательно оглядывали её, по временам шмыгая вдоль берега, чтобы убедиться, нет ли тут ещё кого-нибудь.

Вот показалась другая голова, ещё одна и ещё… Человек в шалаше забредил громче, и головы скрылись так же быстро, как показались. Но вскоре опять выглянули, так как девушка, видимо, не обращала внимания на голос мужчины, доносящийся сверху.

Одна за другой уродливые фигуры поползли из джунглей к ничего не замечающей девушке. Слабый шорох в траве привлёк её внимание, она обернулась и, вскрикнув, вскочила на ноги. Тогда они разом сомкнулись вокруг неё. Один поднял её своими длинными гориллоподобными руками и понёс в джунгли. Волосатая лапа зажала ей рот. После долгих недель страданий, испытание оказалось свыше её сил, и она потеряла сознание.

Когда она пришла в себя, она лежала в чаще девственного леса. Была ночь. Большой костёр ярко горел на маленькой полянке. Кругом разместились несколько десятков человек. Густые волосы на головах у них были спутаны, лица тоже заросли волосами. Они сидели, охватив длинными руками согнутые колени коротких, кривых ног.

Как звери, пожирали они неопрятно приготовленную пищу. Над огнём висел котелок, из которого они заострёнными палочками доставали себе куски мяса.

Когда они заметили, что их пленница пришла в себя, ближайший к ней лакомка грязной рукой бросил ей кусок отвратительного кушанья. Кусок упал возле неё, но она только закрыла глаза, почувствовав приступ тошноты.

Много дней шли они густым лесом. Девушка хромала, выбилась из сил. Долгие, жаркие, томительные дни они то тащили её, то толкали перед собой, а когда она спотыкалась и падала, ближайший давал ей пинка ногой или бил кулаком. Задолго до конца пути башмаки её отказались служить, платье изодралось в клочья, и сквозь лохмотья просвечивало тело, недавно ещё белое и нежное, а теперь огрубевшее, всё в ссадинах и царапинах от тех колючих кустарников, сквозь которые приходилось пробираться.

Последние два дня пути она была уже так истощена, что ни побоями, ни бранью нельзя было заставить её подняться на несчастные окровавленные ноги. Поруганная природа мстила за себя, положив предел выносливости. Девушка физически не могла встать даже на колени.

Животные обступили её, угрожая и помахивая дубинками, осыпали её ударами ног и кулаков, но она лежала, закрыв глаза, моля смерть-избавительницу поскорей прекратить её мучения. Но смерть не приходила, и пятьдесят страшных мужчин, сообразив, наконец, что жертва их не может больше идти, подняли и понесли её.

Незадолго до захода солнца она увидела впереди стены и развалины величественного города, но она была так слаба и больна, что нисколько не заинтересовалась. Куда бы они ни несли её, конец среди этих свирепых полуживотных может быть только один.

Наконец, они прошли две стены и очутились внутри разрушающегося города. Они внесли её в большое здание, и там сотни таких же точно существ окружили её; но были среди них и женщины, не такие страшные и уродливые. При виде их слабый луч надежды зашевелился у неё в душе. Но ненадолго — женщины не проявляли никакого участия, по крайней мере, не оскорбляли её.

После того, как все обитатели здания осмотрели её, к общему удовольствию, её снесли в тёмный подвал и там положили на голый пол, поставив около неё металлический сосуд с водой и такую же миску с пищей.

Неделю она видела только некоторых женщин, в обязанности которых входило приносить ей пищу и воду. Силы, хотя медленно, всё же возвращались к ней — скоро она будет в состоянии, пригодном для принесения в жертву пламенеющему богу. По счастью, она не знала, какая участь ожидает её.

Бросив копьё, которое спасло Клейтона и Джэн Портер от когтей Нумы, Тарзан от обезьян медленно возвращался джунглями, печальный, как человек, сердечная рана которого снова раскрылась.

Он был рад, что вовремя опустил руку и не дал свершиться тому, что задумал в припадке бешеной ревности. Одна секунда отделяла Клейтона от смерти от руки человека-обезьяны. В короткий промежуток времени между тем, как он узнал девушку и её спутника, и тем, когда он опустил лук с отравленной стрелой, направленной в англичанина, Тарзан был охвачен сильным и диким порывом животного инстинкта.

Он видел женщину, которую желал, свою женщину, свою подругу, в объятиях другого. Согласно безжалостному закону джунглей, которым он руководился теперь, исход мог быть только один; но в последнюю минуту врождённое чувство рыцарства заглушило пылающий огонь страсти и спасло его. Тысячи раз возносил он благодарения за то, что восторжествовал над собой раньше, чем пальцы пустили стрелу.

Вспомнив, что он возвращается к Вазири, он почувствовал, что всё его существо возмущается против этого. Он не хотел больше видеть людей. Он поблуждает, по крайней мере, некоторое время в джунглях один, пока горе не притупится немного. Как его друзья-звери, он предпочитал страдать молча, с самим собой наедине.

Эту ночь он снова провёл в амфитеатре обезьян и много дней выходил оттуда на охоту, а на ночь возвращался обратно. На третий день он вернулся под вечер довольно рано. Не успел он полежать немного на мягкой траве круглой полянки, как он услышал знакомый звук, доносящийся с юга. Это идёт по джунглям толпа больших обезьян, ошибиться невозможно. Несколько минут он прислушивался. Они направлялись к амфитеатру.

Тарзан лениво поднялся и потянулся. Тонким слухом он следил за малейшими движениями приближающегося племени, а скоро почуял их запах; впрочем, подтверждения ему уже не требовалось.

Когда они подошли совсем близко к амфитеатру, Тарзан от обезьян спрятался на дереве с противоположной стороны арены. Он хотел оттуда рассмотреть пришельцев. Ждать ему пришлось недолго.

Вот внизу, между ветвями, показалось свирепое волосатое лицо. Злые маленькие глазки одним взглядом охватили всю полянку, потом было протараторено донесение. Тарзан слышал каждое слово. Разведчик сообщал остальным членам племени, что путь свободен и они могут спокойно войти в амфитеатр.

Первым легко прыгнул на мягкий травянистый ковёр предводитель, а вслед за ним, одно за другим, до сотни человекообразных. Были тут огромные взрослые обезьяны и много молодых. Несколько младенцев уцепилось за косматые шеи своих диких матерей.

Тарзан узнавал многих членов племени, того самого, в которое он попал крошечным малюткой. Многие из взрослых были ещё маленькими обезьянами, когда он был ребёнком. В детстве он играл и шалил вместе с ними в этих самых джунглях. Теперь он задавался вопросом, узнают ли они его? У некоторых обезьян память очень короткая, и два года могли показаться им вечностью.

Из их разговоров он узнал, что они собрались, чтобы выбрать нового царя, так как старый погиб, свалившись с высоты ста футов с обломавшейся веткой.

Тарзан подвинулся на самый конец ветви, чтобы лучше их рассмотреть. Быстрые глазки одной из самок первые заметили его. Горловым лаем она обратила внимание других. Несколько огромных самцов выпрямились, чтобы лучше рассмотреть незваного гостя. С оскаленными зубами и ощетинившимися затылками они медленно направились в его сторону, издавая низкое, отвратительное ворчание.

— Карнат, я Тарзан от обезьян, — заговорил человек-обезьяна наречием племени. — Ты помнишь меня? Ещё совсем маленькими обезьянками мы вместе дразнили Нуму, бросая в него палочки и орехи с безопасной высоты.

Зверь, к которому он обратился, приостановился, с выражением смутного понимания, смешанного с тупым изумлением.

— А ты, Мгор, — продолжал Тарзан, обращаясь к другому, — разве ты не помнишь вашего прежнего царя? того, что умертвил могучего Керчака?

Обезьяны толпой подошли ближе не столько с угрожающим, сколько с любопытствующим видом. Они что-то побормотали друг с другом несколько минут.

— Что тебе нужно от нас? — спросил Карнат.

— Только мира, — отвечал человек-обезьяна. Обезьяны опять посовещались. Наконец, Карнат заговорил:

— Если так, иди с миром, Тарзан от обезьян.

И Тарзан от обезьян легко спрыгнул на траву посреди свирепой и уродливой орды, — он прошёл полный цикл, и опять вернулся к зверям, чтобы зверем жить среди них.

Не было взаимных приветствий, как у людей, если бы они не виделись два года. Большинство обезьян вернулось к делам, которые были прерваны появлением человека-обезьяны, и обращали на него так же мало внимания, как если бы он никогда не уходил из племени. Один — два самца, которые были тогда недостаточно взрослыми и не помнили его, подкрались к нему на четвереньках, обнюхивая его, и один из них обнажил клыки и угрожающе зарычал: он хотел сразу поставить Тарзана на своё место. Если бы Тарзан ответил ему таким же ворчанием, молодой самец был бы, вероятно, удовлетворён, но зато в глазах остальных обезьян он имел бы преимущество перед Тарзаном.

Но Тарзан от обезьян не ответил рычанием, а вместо того выбросил свою гигантскую руку со всей силой своих могучих мышц и, поймав молодого самца за голову, бросил его в растяжку на траву. Обезьяна в одну секунду вскочила на ноги и кинулась на него. Они сцепились, действуя пальцами и зубами, по крайней мере, таково было намерение-обезьяны, но не успели они упасть на землю, как пальцы человека-обезьяны впились в горло противника.

Скоро молодой самец перестал бороться и затих. Тогда Тарзан разжал пальцы и поднялся. Убивать он не хотел, а только показать и молодому самцу, и свидетелям этой сцены, что Тарзан от обезьян всё ещё их господин.

Урок послужил на пользу: молодые обезьяны отодвинулись, как всегда от старших, а старые самцы не оспаривали его прерогатив. Только самки с детёнышами несколько дней относились к нему подозрительно и, если он подходил слишком близко, бросались на него с разинутыми пастями и безобразным рёвом. Но Тарзан скромно уходил от беды, таков обычай среди обезьян: только обезумевший самец решится задеть мать. Но в конце концов и они привыкли к нему.

Он охотился с ними, как в былые времена, и, когда они поняли, что, благодаря своему более высокому разуму, он умеет находить лучшие источники пищи, а его ловкая верёвка захватывает такую лакомую дичь, которой им никогда не приходилось пробовать, они снова стали относиться к нему так, как в прежние времена, когда он был у них царём. И раньше, чем уйти из амфитеатра и отправиться в новые странствования, они снова выбрали его своим предводителем.

Человек-обезьяна был вполне доволен своей новой ролью. Он не был счастлив, он вообще никогда не мог быть счастливым, но он, по крайней мере, был далеко от всего того, что могло напомнить ему его горе. Он давно уже решил не возвращаться в цивилизованные страны, а теперь отказался и от мысли вернуться к своим друзьям, чёрным Вазири. Он отрёкся от человека навсегда. Он начал жизнь обезьяной, обезьяной и умрёт.

И всё-таки он не мог совсем вычеркнуть из памяти того обстоятельства, что женщина, которую он любил, совсем недалеко от мест, по которым кочевало его племя. Не умел он освободиться и от страха, что она постоянно может подвергаться опасностям. Что защитник у неё плохой, в этом он убедился, когда был свидетелем несостоятельности Клейтона. Чем больше думал об этом Тарзан, тем больше мучила его совесть.

Наконец, он начал проклинать себя за то, что из эгоизма и ревности пренебрёг защитой Джэн Портер. С каждым днём всё больше и больше не давала ему покоя эта мысль, и он решил уже вернуться на берег и заняться охраной Джэн Портер и Клейтона, когда до него дошли вести, которые перевернули все его планы и заставили его помчаться с бешеной быстротой на восток, забывая об опасностях и угрожающей смерти.

Ещё до того, как Тарзан вернулся к своему племени, один молодой самец, не найдя для себя подруги в своём племени, по обычаю, отправился бродить по диким джунглям, подобно странствующему рыцарю прежних времён, разыскивая прекрасную даму, чьё расположение он мог бы завоевать.

Он только что вернулся со своей невестой и оживлённо рассказывал о своих приключениях. Между прочим, он упомянул, что видел большое племя странного вида обезьян.

— Все они волосатые самцы, кроме одной, — говорил он, — а самка цветом светлее даже этого незнакомца, — и он пальцем указал на Тарзана.

В одну минуту человек-обезьяна стал весь — внимание. Он задавал вопросы так быстро, что антропоид-тяжелодум едва успевал отвечать.

— Самцы были короткие, с кривыми ногами?

— Так.

— У них на бёдрах шкуры Нумы и Шиты, а в руках палки и ножи?

— Так.

— А на руках и на ногах у них много жёлтых колец?

— Да.

— А самка была маленькая и тоненькая и очень белая?

— Да.

— Она казалась членом племени или пленницей?

— Они тащили её за собой, иногда за руку, иногда за длинные волосы на голове, и всегда они толкали и били её. О, это было очень весело!

— Боже! — прошептал Тарзан.

— Где ты встретил их и какой дорогой они пошли? — продолжал спрашивать человек-обезьяна.

— Они были у второй воды отсюда, — он показал на юг. — Когда они прошли мимо меня, они шли на восход солнца, вверх возле края воды.

— Когда это было? — спросил Тарзан.

— Поллуны тому назад.

Не говоря больше ни слова, человек-обезьяна бросился на дерево и помчался как бесплотный дух на восток по направлению к забытому городу Опару.

XXIV. Тарзан возвращается в Опар

Когда Клейтон, вернувшись в шалаш, не нашёл там Джэн, он был вне себя от страха и горя. Тюран был в полном сознании, лихорадка внезапно прекратилась, как это бывает с этой болезнью. Слабый и истощённый, русский лежал в шалаше на своей травяной постели.

Когда Клейтон спросил у него, где Джэн, он выразил искреннее удивление:

— Я не слышал ничего подозрительного, — объяснил он. — Но, правда, я большую часть времени был без сознания.

Если бы не очевидная слабость человека, Клейтон заподозрил бы его в том, что ему известно, где находится девушка. Но было ясно, что Тюрану не хватило бы сил даже спуститься из шалаша, а тем более взобраться по лесенке обратно.

До поздней ночи обыскивал англичанин ближайшие места в джунглях, ища каких-нибудь следов пропавшей девушки или её похитителей. Но хотя след, оставленный пятьюдесятью страшными людьми, при их неопытности в охотничьем искусстве, для каждого обитателя джунглей был бы также убедителен, как городская улица для англичанина, Клейтон двадцать раз проходил мимо него, не видя никаких признаков, что много человек проходили здесь всего несколько часов тому назад.

Продолжая искать, Клейтон громко звал девушку по имени, пока, наконец, не привлёк внимание Нумы — льва. По счастью, он вовремя заметил ползущую к нему тень и взобрался на дерево. На этом закончились его поиски в тот день, потому что лев проходил взад-вперёд под деревом до поздней ночи.

Даже после того, как зверь ушёл, Клейтон не решился спуститься во мраке и провёл на дереве страшную и тяжёлую ночь. На следующее утро он вернулся на берег, отказавшись раз навсегда от надежды оказать помощь Джэн Портер.

В течение следующей недели Тюран быстро набирался сил, лёжа в шалаше, тогда как Клейтон промышлял на двоих. Мужчины ограничивались только самыми необходимыми фразами. Клейтон перешёл в отделение шалаша, которое занимала раньше Джэн Портер, и видел русского только тогда, когда приносил ему пищу и воду, или оказывал ему, из чувства человеколюбия, другие услуги.

К тому времени, как Тюран уже мог принимать участие в добывании пищи, свалился в лихорадке Клейтон. Долгие дни лежал он в бреду и мучился, но русский ни разу не подошёл к нему. Пищи англичанин всё равно не тронул бы, но жажда превращалась для него в настоящую пытку. Между двумя приступами бреда он умудрялся, при всей своей слабости, раз в день кое-как дотаскиваться до источника, чтобы наполнить водой жестяную кружку, одну из тех, что была в лодке.

Тюран в этих случаях следил за ним со злорадным удовольствием, он, видимо, радовался страданиям человека, который недавно ещё, при всём своём презрении к нему, старался, по мере возможности, облегчить ему такие же страдания.

Наконец, Клейтон ослабел настолько, что не в состоянии уже был спускаться из шалаша. День он промучился без воды, не обращаясь к русскому, но затем, не выдержав больше, попросил Тюрана принести ему напиться.

Русский подошёл ко входу в комнату Клейтона с кружкой воды в руках. Скверная усмешка искажала его черты.

— Вот вода, — сказал он. — Но я хочу напомнить вам, что вы поносили меня перед девушкой, что вы берегли её для себя одного, не хотели делиться со мной…

Клейтон перебил его:

— Довольно! — крикнул он. — Довольно! Что вы за мерзавец, что клевещете на хорошую женщину, которую мы считаем умершей? Боже! Я был безумцем, что не убил вас, вы слишком гадки даже для этой ужасной страны!

— Вот ваша вода, — заявил русский, — вот всё, что вы получите. — И с этими словами он поднёс кружку к губам и начал пить, а то, что осталось, выплеснул вниз, на землю.

Клейтон откинулся назад и, закрыв лицо руками, отдался на волю судьбы.

На следующий день Тюран решил отправиться вдоль берега на север, так как думал, что там скорее можно наткнуться на цивилизованных людей; во всяком случае, хуже, чем здесь, быть не могло, а бред умирающего англичанина к тому же действовал ему на нервы.

Украв копьё Клейтона, он пустился в путь. Он убил бы больного перед уходом, если бы его не удержала мысль, что это было бы действительно добрым делом.

В тот же день он подошёл к маленькой хижине у берега и исполнился надежд при виде этого признака близости цивилизованной жизни, потому что решил, что хижина — передовой пост какого-нибудь посёлка. Знай он, кому она принадлежит, и то, что собственник всего в нескольких милях, в глубине страны, Николай Роков бежал бы из этого места, как из чумного. Но он ничего не знал и провёл несколько дней, наслаждаясь безопасностью и сравнительным комфортом хижины. Потом он продолжал свой путь на север.

В лагере лорда Теннингтона строились зимние помещения и подготавливалась экспедиция на север за помощью.

По мере того, как проходили дни, а помощь не являлась, надежда на то, что Джэн Портер, Клейтон и мсье Тюран спаслись, угасала. Никто больше не заговаривал об этом с профессором Портером, но он был так поглощён своими научными грёзами, что не замечал хода времени.

Иногда он бросал несколько фраз: «На днях, наверное, пароход бросит якорь в виду берега, и тогда все счастливо соединятся». Иногда, вместо парохода, он говорил о поезде и выражал сомнение, не задержали ли его снежные заносы.

— Если бы я не успел уже узнать милого старичка так хорошо, — заметил как-то Теннингтон мисс Стронг, — я ничуть не сомневался бы, что он… не совсем…

— Это было бы смешно, если бы не было так трогательно, — грустно отвечала девушка. — Я, знавшая его всю мою жизнь, я знаю, как он обожает Джэн; но остальные, должно быть, считают его совершенно равнодушным к её судьбе. А всё дело в том, что он так далёк от реальной жизни, что даже смерть может осознать только, если увидит несомненные доказательства.

— Вы ни за что не догадаетесь, что он затеял вчера, — продолжал Теннингтон. — Я возвращался один после небольшой охоты, как вдруг встретил его на тропинке, ведущей к лагерю. Он быстро шёл, заложив руки за полы своего длинного сюртука, решительно надвинув шляпу на голову и глядя упорно в землю, шёл, должно быть, на верную смерть, если бы я не перехватил его. — «Ради бога, куда вы направляетесь, профессор?» — спросил я его. — «Я иду в город, лорд Теннингтон», — отвечал он самым невозмутимым образом, — «чтобы пожаловаться начальнику почтовой конторы на неаккуратное обслуживание нас сельской почтой. Подумайте, ведь я несколько недель ничего не получаю. Должно быть уже несколько писем от Джэн. Необходимо сейчас же сообщить в Вашингтон». — И, поверите ли, мисс Стронг, — закончил Теннингтон, — что мне чертовски трудно было убедить старичка, что нет здесь сельской почты, и нет никакого города, и что Вашингтон совсем на другом континенте и в другом полушарии. Когда он понял, в чём дело, он забеспокоился о дочери, пожалуй, он в первый раз отдал себе отчёт о нашем положении и допустил мысль, что мисс Портер, быть может, и не спаслась.

— Мне тяжело думать об этом, — сказала девушка, — и я не могу всё-таки думать ни о чём другом, как только об отсутствующих членах нашей компании.

— Будем надеяться на лучшее, — возразил Теннингтон. — Вы сами подаёте такой пример мужества, ведь вы, пожалуй, потеряли больше всех.

— Да, — подтвердила она, — я не могла бы любить Джэн Портер сильнее, даже если бы мы были родными сёстрами.

Теннингтон ничем не проявил своего изумления. Он совсем не это имел в виду. Со времени крушения «Леди Алисы» Теннингтон много времени проводил с красавицей из Мэриленда и недавно признался самому себе, что полюбил её сильнее, чем следовало в интересах собственного душевного спокойствия, так как он не переставая помнил сообщение под секретом мсье Тюрана о том, что он обручён с мисс Стронг. У Теннингтона, впрочем, начинали появляться сомнения в правдивости Тюрана. Ни разу молодая девушка не проявила по адресу отсутствующего ничего, что выходило бы за пределы просто дружеских чувств.

— А затем гибель мсье Тюрана, если они все погибли, была бы для вас тяжёлым ударом, — осторожно заметил он.

— Мсье Тюран — очень милый друг, — сказала она. — Я очень любила его, хотя знала недолго.

— Разве вы не были помолвлены с ним? — неожиданно выпалил он.

— О небо! — воскликнула она. — Конечно, нет. Я вовсе не так любила его.

Лорд Теннингтон хотел что-то сказать Газели Стронг, очень хотел, и сказать сейчас же; но почему-то слова застревали у него в горле. Он несколько раз неуверенно начинал, откашливался, краснел и кончил замечанием, что рассчитывает покончить с постройкой домиков до начала периода дождей.

Но, сам того не зная, он сказал девушке то именно, что хотел сказать, — и она была счастлива, так счастлива, как никогда в жизни.

На этот раз их прервало появление на опушке джунглей с южной стороны странной и страшной фигуры. Теннингтон и девушка одновременно заметили её. Англичанин схватился за револьвер, но, когда полуобнажённое, обросшее волосами существо окликнуло его по имени и бросилось к ним, он опустил руку и пошёл навстречу.

Трудно было узнать в грязном, измождённом создании, покрытом только каким-то странным одеянием, сделанным из маленьких шкурок, безукоризненного мсье Тюрана, которого они все видели в последний раз на палубе «Леди Алисы».

Прежде чем остальные члены маленькой общины узнали о его прибытии, Теннингтон и мисс Стронг расспросили его об остальных пассажирах лодки.

— Все умерли, — объяснил Тюран. — Три матроса — ещё в море. Мисс Портер унёс в джунгли какой-то хищный зверь в то время, как я бредил в лихорадке. Клейтон умер от лихорадки несколько дней тому назад. И подумать только, что всё это время мы были от вас на расстоянии нескольких миль -меньше дня пути. Это ужасно!

Джэн Портер не могла отдать себе отчёта, сколько времени она пролежала в подвале под храмом древнего города Опара. Одно время её била лихорадка, она бредила, но затем начала медленно поправляться. Женщины, приносившие ей пищу, каждый день предлагали ей подняться, но она знаками давала им понять, что ещё слишком слаба.

Но, в конце концов, она могла подняться на ноги, а там и сделать, шатаясь, несколько шагов, придерживаясь за стены. Её похитители присматривались к ней с возрастающим интересом. День приближался, жертва крепла и поправлялась.

День, наконец, наступил, и молодая женщина, которую Джэн Портер не видела до тех пор, с несколькими другими вошла к ней в подвал. Был проделан какой-то религиозный обряд — именно религиозный, в этом девушка не сомневалась, и это сразу подбодрило её. Она радовалась, что попала к людям, которым, очевидно, знакомо облагораживающее и смягчающее влияние религии, — они обойдутся с ней гуманно, она в этом уверена.

Поэтому, когда её вывели из подвала и длинными, тёмными коридорами, а потом бетонной лестницей провели в залитый светом двор, она шла охотно, даже радовалась: ведь она была среди слуг божьих… Возможно, конечно, что их представление о верховном существе несколько иное, чем её собственное, но довольно уже того, что они признают бога, а, следовательно, не могут быть злыми и жестокими.

Но когда она увидела каменный алтарь в центре двора и красно-бурые пятна на нём и возле него на бетонном полу, она удивилась и заколебалась. А когда они связали ей ноги и связали руки за спиной, сомнение перешло в испуг. Ещё минута — и её подняли и положили на спину поперёк алтаря, надежда угасла окончательно, и она забилась в страхе.

Во время начавшегося затем танца верных она лежала, оцепенев от ужаса, догадавшись, какая участь её ожидает, раньше, чем увидела занесённый над нею в руке верховной жрицы тонкий нож.

Рука начала опускаться, и Джэн Портер закрыла глаза и вознесла молчаливую молитву к создателю, перед которым скоро должна была предстать; тут нервы её не выдержали, и она потеряла сознание.

Дни и ночи мчался Тарзан от обезьян девственным лесом к городу развалин, в котором любимая женщина заключена в неволе, если ещё не умерла.

За одни сутки он покрыл расстояние, которое пятьдесят страшных человек шли почти неделю, потому что он двигался по среднему ярусу ветвей, над той чащей, через которую так трудно было пробираться идущим по земле.

Рассказ молодого обезьяньего самца не оставлял никаких сомнений в том, что пленная девушка — Джэн Портер, потому что в джунглях не было другой маленькой белой самки. В самцах он узнал, по грубому описанию обезьяны, карикатуры на людей, обитающих в развалинах Опара. Он так ясно представлял себе участь девушки, как если бы видел всё собственными глазами. Когда они положат её на тот страшный алтарь, он не мог сказать с уверенностью, но нисколько не сомневался, что, в конце концов, её дорогое, хрупкое тело окажется на алтаре.

Наконец, после долгих часов, которые показались вечностью нетерпеливому человеку-обезьяне, он перевалил через скалистый барьер, отграничивающий долину отчаяния, и увидел у ног своих страшные и суровые развалины Опара. Быстрым шагом направился он по пыльной и сухой, усеянной валунами равнине к цели своих стремлений.

Придёт ли он вовремя? Во всяком случае, он отомстит, и в гневе он чувствовал в себе достаточно сил, чтобы уничтожить всё население ужасного города. Около полудня он подошёл к огромному валуну, на вершине которого заканчивался потайной ход к подземельям города. Как кошка взобрался он по отвесной гранитной стене. Спустя минуту уже бежал в темноте по прямому туннелю к подвалу сокровищ, пробежал подвал и вышел к шахте-колодцу, по той стороне которого стояла башня с разборной стеной.

Когда он приостановился на мгновение на краю колодца, слабые звуки донеслись к нему сверху. Его тонкий слух тотчас разобрал их: это был танец смерти, предшествующий жертвоприношению, и ритуальный напев верховной жрицы. Он даже узнал голос Лэ.

Возможно ли, чтобы обряд был связан именно с тем, чему он хочет помешать? Волна безумного страха прошла по нему. Неужели он опоздает ровно на мгновение? Как перепуганный олень, перепрыгнул он через узкую щель. Как одержимый, принялся разбирать стену; как только голова и плечи его могли пройти в отверстие, он всунул их и, гигантским усилием мышц вывалив остальную подвижную часть стены, упал вместе с ней на цементный пол башни.

Одним прыжком подскочил он к дверям и надавил на них всей своей тяжестью. Но тут была преграда непреодолимая. Могучие засовы по ту сторону двери не поддавались даже ему. Он сразу понял тщетность своих усилий. Оставался только один путь: обратно туннелем к валуну, около мили до городской стены, затем — в отверстие в стене, через которое он в первый раз проник со своими Вазири.

Ясно было, что он не успел бы уже спасти девушку, если это действительно она лежит сейчас на алтаре. Но другого пути как будто не было, и он выскочил через разобранную стену. В колодце он опять услышал монотонный голос верховной жрицы. Когда он взглянул вверх, отверстие футах в двадцати вверху показалось ему таким близким, что он готов был сделать сумасшедшую попытку и прыгнуть вверх, чтобы таким образом быстрее попасть во внутренний двор.

Если бы он мог хотя бы как-нибудь закрепить конец своей верёвки за край того искушающего его отверстия! Один миг — и новая мысль блеснула у него в голове. Надо попробовать. Вернувшись к стене, он схватил одну из плоских плит, из которых она была сделана. Наскоро привязав к ней один конец своей верёвки, он вернулся в колодец и, свернув остальную верёвку на полу около себя, человек-обезьяна взял тяжёлую плиту обеими руками и, взмахнув ею несколько раз, чтобы лучше наметить направление, бросил её слегка под углом так, чтобы она не вернулась обратно в колодец, а задела край отверстия, перевалившись на ту сторону, ко двору.

Тарзан подёргал несколько раз свисающий конец верёвки, пока не почувствовал, что плита застряла довольно основательно наверху шахты. Тогда он повис над бездной. В тот момент, когда он повис на верёвке всей тяжестью, он почувствовал, что верёвка немного спустилась. Он выждал в страшной нерешительности несколько минут, пока она медленно ползла вниз, дюйм за дюймом. Плита поднималась вдоль каменной кладки вверху колодца: зацепится ли она у края, или он стащит её вниз своей тяжестью и вместе с ней полетит в неведомую глубину?

XXV. В девственном лесу

Несколько мучительных мгновений Тарзан чувствовал, как скользит вниз верёвка, на которой он висит, как царапает каменная плита о каменную стену вверху.

Потом вдруг верёвка остановилась: камень зацепился у самого края стены. Осторожно лез человек-обезьяна по непрочной верёвке. Минута — и голова его показалась в отверстии шахты. Во дворе никого не было. Все жители Опара собрались на жертвоприношение. Тарзан слышал голос Лэ, доносившийся из близлежащего двора жертвоприношений. Танец уже прекратился. Нож уже опускается. С этими мыслями Тарзан быстро бежал на голос верховной жрицы.

Судьба привела его прямо к дверям большой комнаты без потолка. Его отделял от алтаря длинный ряд жрецов и жриц, ожидающих с золотыми чашами в руках, чтобы пролилась тёплая кровь жертвы.

Рука Лэ медленно опускалась к груди хрупкой неподвижной фигурки, лежащей на жёстком камне. У Тарзана вырвался не то вздох, не то рыдание, когда он узнал любимую девушку. И опять шрам на лбу побагровел, перед глазами поплыл красный туман, и со страшным рёвом взбесившегося обезьяньего самца он, как огромный лев, прыгнул в толпу верных.

Вырвав из рук ближайшего жреца дубинку, он как демон пробивал себе дорогу к алтарю. Рука Лэ задержалась, как только раздался шум. Когда она увидела, кто вызвал перерыв, она вся побледнела. Она никак не могла понять тайны исчезновения белого человека из башни, в которую она его заперла.

Она вовсе не думала выпускать его из Опара, потому что смотрела на этого красивого гиганта глазами не жрицы, а женщины.

Умная и сообразительная, она приготовила целый рассказ об откровении, которое она получила от пламенеющего бога, приказавшего принять этого белого человека как своего вестника к своему народу. Люди Опара этим удовлетворились бы, она это знала. А человек тоже предпочёл бы, она была в том уверена, стать её мужем, чем вернуться «а жертвенный алтарь.

Но когда она направилась к нему, чтобы объяснить ему свой план, она не нашла его, он исчез, хотя дверь была заперта снаружи. И вот он вернулся, материализованный из воздуха, и убивает её жрецов, как овечек. На мгновение она забыла о своей жертве и не успела ещё овладеть собой, как огромный белый человек уже стоял возле неё, держа в руках женщину, которая только что лежала на алтаре.

— В сторону, Лэ, — крикнул он. — Ты спасла мне однажды жизнь, и я не могу причинить тебе зла, но не задерживай меня и не преследуй, а то мне придётся убить и тебя.

И с этими словами он шагнул мимо неё ко входу в подземелье.

— Кто она? — спросила верховная жрица, указывая на женщину в обмороке.

— Она моя, — отвечал Тарзан от обезьян.

На миг девушка из Опара широко раскрыла глаза. Потом в них появилось выражение безнадёжного отчаяния, и она со слезами опустилась на пол, а в это время свора отвратительных мужчин ринулась мимо неё вслед за человеком-обезьяной.

Но внизу они не нашли Тарзана от обезьян. Лёгкими прыжками он исчез в проходе к нижним подземельям. Но они только посмеялись, совершенно спокойные, ведь они знали, что из подземелий нет другого выхода, кроме того, каким они пришли, и что ему всё равно придётся вернуться сюда, — они подождут.

И вот почему Тарзан от обезьян с Джэн Портер на руках, всё ещё не приходящей в сознание, прошёл подземелья Опара под храмом пламенеющему богу, никем не преследуемый. Но когда люди Опара обсудили дело получше, они вспомнили, что этот самый человек уже однажды ушёл из их подземелья, хотя они точно также сторожили у выхода, и что сегодня он вбежал снаружи. Они решили опять послать в долину пятьдесят человек, чтобы они поймали и привели обратно этого святотатца.

Когда Тарзан добрался до колодца по ту сторону разобранной стены, он настолько был уверен в счастливом исходе своего бегства, что задержался и собрал опять стену, чтобы местные жители не узнали тайны забытого хода и не добрались бы сами до сокровищницы. Он думал ещё раз вернуться в Опар и забрать состояние ещё больше того, что зарыто уже в амфитеатре обезьян.

Так шёл он туннелями, через первую дверь и комнату сокровищ, через вторую дверь и длинный прямой туннель, ведущий к потайному выходу из города. Джэн Портер всё ещё не приходила в себя.

На вершине громадного валуна он приостановился и оглянулся на город. Через равнину продвигалась шайка отвратительных мужчин Опара. На минуту он заколебался. Спуститься ли вниз и пробовать добежать до скал в конце долины? Или же спрятаться до ночи? Одного взгляда на бледное лицо девушки было достаточно, чтобы решиться. Он не может оставлять её здесь, не может допустить, чтобы враги лишили их свободы. Почём знать, не нашли ли они всё-таки прохода? Тогда враг будет у него и спереди, и сзади, и уйти будет почти немыслимо, тем более, что он не может силой прокладывать себе путь с девушкой в обмороке на руках.

Спуститься с отвесного валуна с Джэн Портер было нелегко, но он привязал её себе на плечи своей верёвкой и спустился всё-таки в долину раньше, чем опариане поравнялись со скалой. Так как спускался он со стороны, противоположной городу, погоня ничего не видела и не подозревала, что добыча так близко от неё.

Стараясь держаться под прикрытием валунов, Тарзан пробежал около мили, прежде чем преследователи, обогнув часовых, увидели впереди беглеца. С громкими криками дикого восторга они пустились бегом, не сомневаясь, очевидно, что быстро догонят отягчённого ношей человека. Но они недооценили силы человека-обезьяны и переоценили возможности собственных коротких, кривых ножек.

Без особого напряжения Тарзан удерживал их всё время на одном и том же расстоянии. Порой он наклонялся к головке, лежащей у него на груди. Если бы не слабое биение сердца у самого его сердца, он не знал бы, жива ли она, так осунулось и побледнело бедное, измученное личико.

Так добрались они до горы со срезанной верхушкой и до скалистого барьера. Последнюю часть пути Тарзан бежал во всю, как быстроногий олень, чтобы выгадать время и спуститься с горы раньше, чем опариане взберутся наверх, откуда они могут сбрасывать камни ему вослед. И он спустился уже вниз на полмили, по крайней мере, когда маленькие свирепые люди показались на верху горы.

С криками ярости и разочарования они выстроились на вершине, потрясая своими дубинками и прыгая на месте от злости. Но на этот раз они не решились преследовать беглецов за пределами собственной страны. Потому ли, что они не забыли недавние поиски, долгие и утомительные, потому ли, что, убедившись, с какой лёгкостью мчится человек-обезьяна, и какую, судя по последнему концу, он может развить скорость, решили, что преследование бесполезно.

Во всяком случае, Тарзан не успел ещё добежать до опушки леса, начинающегося у подножия холмов, как люди Опара повернули обратно.

У самой опушки леса, откуда можно было наблюдать за скалистым барьером, Тарзан опустил свою ношу на землю и, принеся из ближнего ручья воды, омыл ей лицо и руки. Но когда и это не привело девушку в себя, он снова поднял её своими сильными руками и поспешил с ней на запад.

Солнце уже садилось, когда сознание начало возвращаться к Джэн Портер. Она не сразу раскрыла глаза, стараясь сначала припомнить последние сцены, какие видела. Да… алтарь, страшная жрица, опускающийся нож. Она чуть вздрогнула и подумала, умерла ли она уже? Или же нож вонзился в сердце и у неё предсмертный бред?

Потом, собравшись с мужеством, она всё-таки раскрыла глаза, но то, что она увидела, только подтвердило её догадки: она увидела, что её несёт в своих объятиях зелёным раем любимый, который умер раньше неё.

— Если это смерть, — шепнула она, — благодарение богу, что я умерла.

— Вы говорите, Джэн, — воскликнул Тарзан. — Вы пришли в себя!

— Да, Тарзан, — отвечала она, и после долгих месяцев в первый раз лицо у неё осветилось улыбкой счастья и покоя.

— Слава богу! — воскликнул человек-обезьяна, спускаясь на маленькую густо заросшую травой полянку, по которой протекал ручей. — Я всё-таки пришёл вовремя.

— Вовремя? Что вы хотите сказать? — спросила она.

— Вовремя, чтобы спасти вас от смерти на алтаре, дорогая. Вы разве не помните?

— Спасти меня от смерти? — удивлённым тоном переспросила она. — Но разве мы оба не умерли, Тарзан?

Он уже опустил её на траву, прислонив спиной к стволу громадного дерева. При её словах он отступил немного, всматриваясь ей в лицо.

— Умерли? — повторил он и захохотал. — Вы не умерли, Джэн. И если вы вернётесь в город Опар и спросите его жителей, они ответят вам, что я не был мёртв несколько часов тому назад. Нет, дорогая моя, мы оба совсем-совсем живые.

— Но и Газель, и мсье Тюран говорили мне, что вы упали в океан за много миль от берега, — настаивала она, словно убеждая его в том, что он на самом деле умер. — Они говорили, что не было ни малейшего сомнения в том, что это были вы, а тем более в том, что вы не могли остаться в живых и что вас не могли подобрать.

— Как мне убедить вас, что я не дух? — спросил он, смеясь. — Действительно меня столкнул за борт прелестный мсье Тюран, но я не утонул, — потом я всё вам расскажу, — и сейчас я почти совсем такой же дикарь, каким вы узнали меня в первый раз, Джэн.

Девушка медленно поднялась на ноги и подошла к нему

— Мне ещё не верится, — прошептала она. — Не может быть, чтобы пришло такое счастье после всего того страшного и гадкого, что я пережила за эти ужасные месяцы после крушения «Леди Алисы».

Она ещё ближе подошла к нему и положила ему на руку свою дрожащую, нежную ручку.

— Это сон, наверное, и я проснусь и увижу страшный нож, направленный в сердце, — поцелуй меня, дорогой, один раз поцелуй, пока я не проснулась.

Тарзан не заставил себя просить. Он обнял любимую девушку своими сильными руками и поцеловал её не раз, а сотни раз, пока она не замерла, трепещущая в его объятиях; когда он отпустил её, она сама обвила руками его шею и, притянув его к себе, прижалась губами к его губам.

— Ну, что же? — спросил он. — Сон ли я? Или живой, реальный человек?

— Если ты не живой человек, муж мой, — отвечала она, — то я молю бога, чтобы он послал мне смерть раньше, чем я проснусь для ужасной действительности.

Несколько минут они молча смотрели друг другу в глаза; каждый как будто задавался вопросом, реально ли изумительное счастье, которое послала им судьба. Забыто было прошлое, с его разочарованиями и ужасами; будущее не принадлежало им, но настоящее — никто не мог отнять его у них. Первая прервала молчание девушка:

— Куда мы идём, дорогой? — спросила она. — Что мы будем делать?

— Куда вы хотите идти? — отвечал он вопросом. — Что вы хотите делать?

— Идти — куда идёшь ты, муж мой; делать то, что захочешь ты, — отвечала она.

— А Клейтон? — спросил он. На мгновение он как будто забыл, что есть кто-нибудь на земле, кроме их двоих. — Мы забыли о вашем муже.

— Я не замужем, Тарзан, — крикнула она. — Я даже не помолвлена. Накануне того дня, когда эти чудовища похитили меня, я сказала м-ру Клейтону, что люблю вас, и он понял, что я не могу сдержать слова, которое я дала ему, что это было бы дурно с моей стороны. Это случилось после того, как мы чудесным образом были спасены от когтей льва. — Она вдруг остановилась и вопросительно посмотрела на него. — Тарзан! — воскликнула она, — это сделали вы? Только вы один и могли это сделать.

Он опустил глаза, ему было стыдно.

— Как вы могли уйти и оставить меня одну? — упрекнула она его.

— Не надо, Джэн, — просил он. — Не надо, прошу вас! Вы не можете себе представить, как я страдал с тех пор, как упрекал себя за этот жестокий поступок, но вы не можете себе представить и того, как я страдал тогда, сначала от бешеной ревности, потом от обиды на судьбу, которая послала мне незаслуженное горе. После этого я опять вернулся к обезьянам, Джэн, с тем, чтобы никогда больше не видеть человеческого существа.

Он рассказал ей затем о своей жизни в джунглях со времени возвращения, о том, как он падал всё ниже и ниже, как гиря, увлекаемая собственной тяжестью: от культурного парижанина до дикого воина Вазири, и от Вазири — до зверя, одного из тех зверей, среди которых он вырос.

Она задавала ему много вопросов и, наконец, самый страшный — о той женщине в Париже, о которой ей говорил Тюран. Тарзан рассказал ей подробно всю историю своей цивилизованной жизни, не упустив ни одной детали, — ему нечего было скрывать, сердцем он всегда оставался верен ей. Когда он закончил, он посмотрел на неё, словно ожидая приговора.

— Я знала, что он лжёт, — сказала она. — О, что за отвратительное создание!

— Так вы не сердитесь на меня? И ответ её, хотя не вполне логичный, звучал совсем по-женски:

— А Ольга де Куд очень красива? — спросила она. И Тарзан, засмеявшись, снова поцеловал её:

— В десять раз менее красива, чем вы, дорогая.

Она довольно вздохнула и опустила голову к нему на плечо. Он понял, что прощён.

В этот вечер Тарзан построил уютную маленькую хижину высоко среди качающихся ветвей исполинского дерева, и там уснула усталая девушка, а человек-обезьяна поместился в развилине дерева, возле неё, даже во сне готовый защищать.

Много дней шли они к берегу. Когда дорога была лёгкая, они шли рука об руку под зелёными сводами могучего леса, как ходили, должно быть, в давно прошедшие времена их первобытные предки. Когда внизу чаща заплеталась, он брал её на руки и легко переносил с дерева на дерево. И все дни казались такими короткими — они были счастливы. Они готовы были продлить этот путь до бесконечности, если бы не беспокойство о Клейтоне и желание помочь ему.

В последний день, когда они уже подходили к берегу, Тарзан услышал запах людей — чёрных. Он предупредил девушку, чтобы она молчала.

— В джунглях мало друзей, — сухо сказал он.

Через полчаса они осторожно приблизились к маленькой группе чёрных воинов, направлявшихся на запад. Увидев их, Тарзан радостно вскрикнул. Это был отряд его Вазири. Был тут Бузули и многие другие из тех, что ходили с ним в Опар. При виде его они начали плясать и кричать в восторге. Они ищут его уже целые недели, говорили они.

Чёрные проявили большое удивление, видя, что с ним белая девушка, а когда они узнали, что она будет его женой, один перед другим старались как можно сильней выразить ей своё почитание. Окружённые счастливыми Вазири, смеющимися и пляшущими, они подошли к шалашу на берегу.

Не было никаких признаков жизни. Никто не отзывался. Тарзан быстро взобрался в хижину из древесных ветвей и сейчас же выглянул оттуда с пустой кружкой в руках.

Бросив её Бузули, он просил его принести воды, а Джэн предложил подняться наверх.

Они вместе нагнулись над исхудавшим существом, которое было некогда английским лордом. Слёзы навернулись у девушки на глаза при виде несчастных запавших щёк, провалившихся глаз и печати страдания на недавно ещё молодом и красивом лице.

— Он ещё жив, — сказал Тарзан. — Мы сделаем всё, что возможно, но, боюсь, мы пришли слишком поздно.

Когда Бузули принёс воду, Тарзан влил несколько капель между потрескавшимися, распухшими губами, помочит горячий лоб, освежил исхудавшие члены.

Клейтон раскрыл глаза. Слабый отблеск улыбки осветил его лицо, когда он узнал склонившуюся над ним девушку. При виде Тарзана на лице у него выразилось изумление.

— Всё в порядке, старый друг, — сказал человек-обезьяна. — Мы вовремя нашли вас. Теперь всё будет хорошо, и вы сами не заметите, как будете на ногах.

Англичанин слабо качнул головой:

— Слишком поздно, — прошептал он. — Но так лучше. Я хочу умереть.

— Где мсье Тюран? — спросила девушка.

— Он бросил меня, когда болезнь разыгралась. Он дьявол. Когда я просил у него воды, потому что был слишком слаб, чтобы сходить за ней, он напился, стоя возле меня, вылил остатки наземь и рассмеялся мне в лицо. — И словно мысль об этом человеке вернула ему силы, он приподнялся на локтях. — Да, — почти прокричал он. — Я хочу жить. Я хочу жить, чтобы разыскать и убить это чудовище! — Но от сделанного усилия он ещё больше ослабел и откинулся назад на траву, которая когда-то, вместе со старым плащом, служила постелью Джэн Портер.

— Не волнуйтесь из-за Тюрана, — сказал Тарзан, и успокаивающим движением положил руку на голову Клейтона. — Он принадлежит мне, и я, в конце концов, разделаюсь с ним.

Долгое время Клейтон лежал неподвижно. Тарзан несколько раз прикладывал ухо к запавшей груди, стараясь уловить слабое биение отработавшего сердца. Перед вечером Клейтон опять слегка приподнялся.

— Джэн, — шепнул он. Девушка ниже наклонила голову, чтобы не пропустить ни одного слова. — Я виноват перед вами и перед ним, — он кивнул в сторону человека-обезьяны. — Я так сильно любил вас, — это, конечно, слабое оправдание. Но я не мог примириться с мыслью, что потеряю вас. Я не прошу у вас прощения. Я только хочу сделать сейчас то, что должен был сделать год назад.

Он порылся в кармане плаща, лежавшего возле него, и вытащил оттуда то, что нашёл там недавно, между двумя приступами лихорадки, — маленький измятый кусочек жёлтой бумаги. Он протянул его девушке, и когда она взяла его, рука Клейтона упала безжизненно к ней на грудь, голова откинулась, и с лёгким вздохом он вытянулся и затих. Тогда Тарзан от обезьян концом плаща закрыл ему лицо.

Несколько минут они простояли на коленях, девушка читала про себя молитву. Потом они поднялись по обе стороны уже успокоившегося навеки Клейтона. На глаза человека-обезьяны навернулись слёзы: собственные страдания научили его состраданию к другим.

Сквозь слёзы девушка прочла то, что было написано на жёлтой бумажке, и глаза у неё широко раскрылись. Дважды прочла она поразившие её слова, прежде чем поняла их значение.

Отпечатки пальцев доказывают вы Грейсток. Поздравляю.

Д'Арно.

Она протянула бумажку Тарзану.

— И он знал это всё время? — проговорила она, — и не сказал нам?

— Я узнал об этом первый, Джэн, — возразил тот, — не знаю, каким образом телеграмма попала к нему. Должно быть, я обронил её в зале ожидания. Я там получил её.

— И после того вы сказали нам, что матерью вашей была обезьяна и что вы никогда не знали своего отца? — недоверчиво спросила она.

— На что мне были титул и поместья без вас, моя дорогая? А если бы я отнял их у него, — я ограбил бы женщину, которую люблю, — понимаете, Джэн? — Казалось, что он оправдывается перед ней.

Она взяла его руки в свои.

— А я чуть было не отказалась от такой любви! — шепнула она.

XXVI. Нет больше человека-обезьяны

На следующее утро они двинулись в путь к хижине Тарзана. Четверо Вазири несли тело англичанина. Это человеку-обезьяне пришла мысль похоронить Клейтона рядом с покойным лордом Грейстоком у опушки джунглей около хижины, выстроенной старшим.

Джэн Портер была рада этому, и в глубине души она удивлялась необыкновенной чуткости этого удивительного человека, который, воспитанный зверями и среди зверей, отличался истинным рыцарством и нежностью, обычно считающимися прерогативами людей высшей культуры.

Они прошли около трёх миль из пяти, отделяющих их от собственного берега Тарзана, когда Вазири, шедшие впереди, внезапно остановились, удивлённо показывая на приближающуюся к ним вдоль берега странную фигуру. Это был мужчина с блестящим цилиндром на голове, он шёл медленно, опустив голову и заложив руки за полы своего длинного чёрного сюртука.

При виде его Джэн Портер радостно вскрикнула и быстро побежала ему навстречу. При звуке её голоса мужчина поднял голову и, узнав её, в свою очередь закричал, счастливый и довольный. Когда профессор Архимед К. Портер заключил дочь в объятия, слёзы заструились по его морщинистому лицу, и прошло несколько минут, пока он был в состоянии заговорить.

Когда затем он узнал Тарзана, пришлось долго убеждать, что горе не помутило его рассудка, потому что он, как и другие члены партии, был твёрдо убеждён в том, что человек-обезьяна умер, и примирить это убеждение с весьма реальной внешностью лесного бога Джэн было довольно трудно. Старик был очень растроган известием о смерти Клейтона.

— Не понимаю, — говорил он. — Ведь мсье Тюран уверил нас, что Клейтон умер много дней назад.

— Тюран с вами? — быстро спросил Тарзан.

— Да, он недавно разыскал нас и привёл к вашей хижине. Мы стояли лагерем немного севернее. То-то будет обрадован, увидев вас обоих.

— И удивлён, — добавил Тарзан.

Немного погодя странная группа подошла к полянке, на которой стояла хижина человека-обезьяны. Взад и вперёд ходили люди, и одним из первых Тарзан увидел д'Арно.

— Поль! — крикнул он. — Во имя здравого смысла, что вы здесь делаете?! Уж не сошли ли мы все с ума!

Всё быстро разъяснилось, как и многое другое. Корабль д'Арно крейсировал вдоль берега, неся сторожевую службу, и, по предложению лейтенанта, бросил якорь в маленькой бухте, чтобы взглянуть на хижину и джунгли, в которых два года тому назад многие офицеры и матросы пережили такие необычайные приключения. Высадившись на берег, они нашли партию лорда Теннингтона и условились забрать их всех с собой на следующий день и доставить в цивилизованные страны.

Газель Стронг и её мать, Эсмеральда и м-р Самуэль Т. Филандер не могли прийти в себя от счастья, что Джэн Портер вернулась невредимая. Её спасение казалось им почти чудом, и все в один голос утверждали, что сделать такой подвиг мог только один Тарзан от обезьян. Они засыпали чувствующего себя неловко человека-обезьяну похвалами и всяческими знаками внимания, так что он был бы не прочь перенестись в амфитеатр обезьян.

Все заинтересовались его дикими Вазири и немало подарков получили чёрные от друзей их царя, но когда они узнали, что он думает уехать от них в большой лодке, которая стоит на якоре в миле от берега, они опечалились.

Пока вновь пришедшие ещё не видели лорда Теннингтона и Тюрана. Они ушли на охоту рано поутру и ещё не вернулись.

— Как будет удивлён этот человек, которого зовут Роковым, как вы говорите, увидев вас, — сказала Джэн Портер Тарзану.

— Удивление его будет кратковременно, — отвечал человек-обезьяна сурово, и в тоне его было что-то, заставившее её испуганно взглянуть на него. То, что она прочла в его лице, очевидно, только подтвердило её опасения, потому что она положила руку ему на плечо и начала упрашивать его передать Рокова в руки правосудия во Франции.

— В сердце джунглей, дорогой, — говорила она, — где нет другого права и правосудия, кроме собственных сильных мышц, вы могли бы сами вынести этому человеку приговор, который он заслуживает. Но, имея в своём распоряжении сильную руку цивилизованного правительства, вы не можете уже действовать так, — это было бы убийством. Даже вашим друзьям пришлось бы примириться с вашим арестом, а если бы вы сопротивлялись, мы опять были бы все несчастны. Я не в силах снова потерять вас, Тарзан. Обещайте мне, что вы передадите его капитану Дюфрэну, и пусть закон делает своё дело, — не стоит рисковать нашим счастьем из-за этого чудовища.

Он понял, что она права, и дал ей обещание. Полчаса спустя Роков и Теннингтон вышли из джунглей. Они шли рядом. Теннигтон первый заметил присутствие в лагере посторонних. Он увидел чёрных воинов, беседующих с матросами крейсера, и стройного бронзового гиганта, разговаривающего с лейтенантом д'Арно и капитаном Дюфреном.

— Кто это, хотел бы я знать? — сказал Теннингтон Рокову, и когда русский поднял глаза и встретился с устремлёнными ему прямо в лицо глазами человека-обезьяны, он пошатнулся и побледнел.

— Чёрт возьми! — вскрикнул он и раньше, чем Теннингтон успел сообразить, что он делает, он вскинул ружьё на плечо и, целясь в упор в Тарзана, нажал курок. Но англичанин стоял совсем близко, так близко, что рука его коснулась ствола ружья раньше, чем стукнул курок, и пуля, которая была предназначена сердцу Тарзана, безобидно пролетела у него над головой.

Прежде, чем русский успел выстрелить снова, человек-обезьяна был уже рядом с ним и вырвал оружие у него из рук. Капитан Дюфрен, лейтенант д'Арно и дюжина матросов бросились на выстрел, и Тарзан передал им Рокова, не говоря больше ни слова. Он до его прихода объяснил французу-командиру, в чём дело, и тот распорядился, чтобы Рокова немедленно заковали в кандалы и посадили в заключение на крейсере.

Когда стража направилась с арестованным к лодке, чтобы перевезти его во временную тюрьму, Тарзан попросил разрешения обыскать Рокова и, к величайшему своему изумлению, нашёл у него выкраденные бумаги.

Выстрел вызвал из хижины вместе с другими и Джэн Портер, и, когда волнение немного улеглось, она поздоровалась с удивлённым лордом Теннингтоном. Тарзан подошёл к ним, и Джэн Портер представила его Теннингтону. — Джон Клейтон, лорд Грейсток, — сказала она. Несмотря на невероятные усилия сохранить благопристойность, лорд Теннингтон не мог скрыть своего удивления и пришлось много раз повторить историю человека-обезьяны и ему самому, и Джэн Портер, и лейтенанту д'Арно, пока лорд Теннингтон поверил, что он имеет дело не с сумасшедшими.

Солнце садилось, когда они похоронили Клейтона рядом с могилой его дяди и тёти — покойных лорда и леди Грейсток. И по просьбе Тарзана три залпа прозвучали над местом последнего успокоения смелого человека, смело встретившего смерть.

Профессор Портер, который в молодости был священнослужителем, провёл простую заупокойную службу. Вокруг могилы стояли, склонив головы, французские офицеры и матросы, два английских лорда, несколько американцев и кучка африканских дикарей — самое странное сочетание, наверное, какое когда-либо видели под луной.

После похорон Тарзан обратился к капитану Дюфрену с просьбой отложить дня на два отплытие крейсера, пока он доставит своё имущество, и офицер охотно согласился.

К вечеру на следующий день Тарзан и его Вазири вернулись с первой партией имущества, и, когда компания увидела странные золотые самородки, она засыпала Тарзана вопросами; но он, смеясь, уклонился от ответа и не хотел сделать ни малейшего намёка, где разыскал такие невероятные сокровища.

— На каждый унесённый мною на месте остались тысячи других, — объяснял он, — и когда я эти истрачу, я, пожалуй, смогу вернуться за новым запасом.

На другой день доставили оставшиеся слитки, и когда их поместили на корабль, капитан Дюфрен сказал, что чувствует себя в положении командира старинной испанской галеры, возвращающейся из города сокровищ ацтеков:

— Я каждую минуту должен быть готов, что команда перережет мне горло и захватит корабль.

Наступило утро, и начались приготовления к посадке на корабль. Улучив минуту, Тарзан робко поделился с Джэн своим желанием.

— Диким зверям не полагается быть сентиментальными, — сказал он, — но мне всё-таки хотелось бы обвенчаться в хижине, где я родился, возле могил моей матери и моего отца и на пороге диких джунглей, которые заменили мне домашний очаг.

— Можно ли это, дорогой? — спросила она. — Если это возможно, то я охотнее всего обвенчалась бы с моим лесным богом в сени девственного леса.

Когда они заговорили об этом с другими, то их уверили, что всё будет в порядке и что это будет прекрасным эпилогом необыкновенного романа. Через несколько минут вся компания собралась в хижине и у её дверей, чтобы присутствовать на второй церковной службе, которую служил профессор Портер за три дня.

Д'Арно должен был быть шафером, а Газель Стронг — подругой невесты, но в последнюю минуту лорду Теннингтону пришла одна из его блестящих идей.

— Если мистрис Стронг ничего не имеет против, — сказал он, взяв за руку подругу невесты, — то мы с Газель тоже хотели бы обвенчаться. Мы думаем, что двойная свадьба — это будет великолепно!

На следующий день они отплыли, и когда крейсер медленно поворачивал в открытое море, у борта стоял высокий мужчина в белоснежном фланелевом костюме, а около него грациозная девушка. Они смотрели на уходящий берег, на котором двадцать обнажённых чёрных воинов Вазири плясали, размахивая копьями над головами, и криками посылали приветствия их отъезжающему царю.

— Мне тяжело было бы думать, что я вижу джунгли в последний раз, дорогая, — сказал мужчина, — если бы я не знал, что меня ждёт целый новый мир счастья с тобой навсегда, — и, наклонившись, Тарзан поцеловал в губы свою подругу.


Оглавление Начало Продолжение 1 Продолжение 2 Продолжение 3 Окончание
[На главную] [Алфавитный указатель] [Буква «Б»] [Берроуз Эдгар]

Если Вы заметили ошибки, опечатки, или у вас есть что сказать по поводу или без оного — емалируйте сюда.

Rambler's
Top100 Рейтинг@Mail.ru
X