Rambler's
Top100
Приключения.
[На главную] [Алфавитный указатель] [Буква «Б»] [Берроуз Эдгар]

Эдгар Берроуз
Возвращение в джунгли

Продолжение 3

Оглавление Начало Продолжение 1 Продолжение 2 Продолжение 3 Окончание

XVI. Набег

Воины Вазири быстрым шагом направились джунглями к селению. Вначале резкое щёлканье ружей впереди заставляло их торопиться, но скоро общая стрельба сменилась одиночными выстрелами, потом смолкли и те, признак не менее зловещий, потому что маленький отряд, спешивший на помощь, мог объяснить такое затишье только тем, что плохо защищённое селение отдано во власть врага, располагающего превосходящими силами.

Возвращающиеся охотники прошли немного больше трёх миль из пяти, отделявших их от селения, когда им стали попадаться первые беглецы, спасшиеся от пули или рук неприятеля. Около дюжины женщин, юношей и девушек, настолько взволнованных, что трудно было понять их, когда они пытались рассказать Вазири о беде, свалившейся на его народ.

— Их столько, сколько листьев в лесу, — кричала одна из женщин, — много арабов и несметное число мануемов, и все с ружьями. Они подкрались к деревне незаметно для нас и бросились на нас, убивая мужчин, женщин и детей. Кто мог, бежал в джунгли, но большинство убито. Не знаю, брали ли они пленников, мануемы кричали, что всех нас перебьют и съедят за то, что мы убили их друзей в прошлом году.

Движение к селению возобновилось медленнее и с большими предосторожностями, потому что Вазири знал, что уже поздно спасать, остаётся только мстить. Встретилось ещё несколько десятков беглецов, среди них были мужчины, и отряд Вазири усиливался.

Несколько воинов были посланы ползком на разведку. Вазири остался с главными силами, которые он вытянул в одну линию, широким полукругом охватывавшую лес. Тарзан шёл рядом с вождём.

Один из разведчиков вернулся. Он побывал вблизи селения.

— Они в ограде, — шепнул он.

— Хорошо! Мы бросимся на них и перебьём их, — сказал Вазири и готов был отдать распоряжение, но Тарзан удержал его.

— Погоди, — остановил он его. — Если в ограде хотя бы пятьдесят ружей, нас отбросят и перебьют. Я сначала один проберусь по деревьям и узнаю точно, сколько их и может ли наше нападение сколько-нибудь рассчитывать на успех. Если нет никакой надежды, безумно терять зря хотя бы одного человека. Я думаю, нам легче будет взять их хитростью, чем силой. Вы подождёте?

— Хорошо! Иди! — отвечал вождь.

Тарзан прыгнул на дерево и исчез по направлению к селению. Он двигался ещё осторожнее обычного, потому что знал, что эти люди вооружены ружьями, которые достанут его и на верхушке дерева. А когда Тарзан от обезьян хотел быть осторожным, он двигался так бесшумно и так умел спрятаться от взоров врагов, что ни одно существо в джунглях не могло бы в этом сравниться с ним.

В пять минут он уже добрался до большого дерева, нависшего над частоколом в конце селения, и оттуда посмотрел внутрь ограды. Он насчитал пятьдесят арабов, а мануемов было примерно раз в пять больше. Последние насыщались и на глазах у своих белых повелителей готовили страшное блюдо, которое является обязательной принадлежностью их пиршеств каждый раз, когда после победы тела побеждённых остаются у них в руках.

Человек-обезьяна увидел ясно, что напасть на эту дикую орду, вооружённую ружьями и забаррикадировавшуюся за запертыми воротами селения, было бы задачей неблагодарной; он вернулся к Вазири и посоветовал ему выжидать, так как он, Тарзан, придумает лучший план.

Но перед этим один из беглецов рассказал Вазири, как была убита его старая жена, и обезумевший от ярости старик забыл всякую осторожность. Собрав вокруг себя своих воинов, он приказал им идти в атаку, и маленький отряд, немногим более ста человек, размахивая копьями, с дикими воплями ринулся к воротам селения. Не добежали они и до середины поляны, как арабы открыли из-за частокола уничтожающий огонь. При первом же залпе пал Вазири, нападающие замедлили ход, следующий залп выбил человек шесть из их рядов. Немногие добежали до запертых ворот и тут же были убиты, не было ни тени надежды проникнуть внутрь. Атака кончилась неудачей, и оставшиеся воины рассыпались по лесу.

Когда они повернули к лесу, арабы открыли ворота и бросились их преследовать, чтобы окончательно перебить всё племя. Тарзан направился к лесу одним из последних; он не спешил и время от времени оборачивался, чтобы послать хорошо нацеленную стрелу в одного из преследователей.

В джунглях он увидел небольшую кучку чёрных, с решительным видом поджидающих приближающуюся шайку. Тарзан крикнул им, чтобы они рассеялись и держались подальше до темноты, когда можно будет собрать свои силы.

— Слушайтесь меня, — убеждал он их, — и мы победим неприятеля. Ночью соберитесь кружными путями к тому месту, где мы сегодня били слонов. Там я объясню вам свой план, и вы увидите, что он хорош. Нельзя с вашими малыми силами и простым оружием бороться против такого количества арабов и мануемов с ружьями.

В конце концов они согласились.

— Если вы рассеетесь, — в заключение объяснил им Тарзан, — неприятелю тоже придётся рассеяться для погони, а тогда, пожалуй, вы можете подстрелить своими стрелами не одного мануема, если сами будете хорошо скрываться за деревьями.

Только они отошли подальше в лес, как первые преследователи вошли с поляны на опушку.

Тарзан пробежал немного внизу, потом поднялся на деревья, на верхний ярус и, повернув назад, направился к селению. Он скоро убедился, что все арабы и мануемы ушли в погоню, в деревне остался только один часовой и закованные пленники.

Часовой стоял у открытых ворот, глядя в лес, и не видел ловкого гиганта, соскочившего с дерева у противоположного конца деревенской улицы. С луком наготове человек-обезьяна крался неслышно.

Пленники узнали его и широко раскрытыми, загоревшимися надеждой глазами следили за ним. Вот он уже остановился в десяти шагах от ничего не подозревающего мануема. Древко отнесено назад на уровне серого глаза, бегающего по его гладкой поверхности. Вот смуглые пальцы разжались, и часовой упал лицом вперёд без единого звука. Копьё пронзило сердце.

Тогда Тарзан обратился к женщинам и юношам, прикованным затылок к затылку к длинной невольничей цепи. Их было около пятидесяти. Не было времени разбивать замки, и человек-обезьяна предложил им идти, как они есть, и подобрав ружьё и сумку с патронами убитого часового, он вывел их из ворот селения в лес, в противоположную от деревни сторону поляны.

Они продвигались вперёд медленно и с трудом, потому что люди не привыкли к невольничьим кандалам, некоторые падали и увлекали за собой других. Кроме того, Тарзану пришлось делать крюк во избежание встречи с возвращающимися врагами. Он ориентировался по отдельным выстрелам, которые показывали, что арабская шайка ещё в соприкосновении с туземцами; но Тарзан знал, что, если последние послушались его совета, потери могут быть только на стороне грабителей.

В сумерки стрельба прекратилась, и Тарзан таким образом знал, что арабы вернулись в селение. Он с трудом подавил торжествующую улыбку, когда вспомнил, в какое они придут неистовство, когда увидят, что часовой убит, а пленные уведены. Тарзан охотно забрал бы и запасы слоновой кости, находившиеся в деревне, хотя бы для того, чтобы ещё сильней раздразнить врага, но невозможно было взваливать на измученных женщин и подростков тяжёлую ношу. Кроме того, Тарзан рассчитывал спасти слоновую кость другим способом.

Было около полуночи, когда Тарзан вместе со своей медленно движущейся вереницей вышел к тому месту, где лежали слоны. Ещё издали им показывали путь большие костры, которые туземцы развели посреди наскоро устроенной «бомы», частью, чтобы согреваться, частью, чтобы отпугивать львов.

Когда они близко подошли к лагерю, Тарзан окликнул, чтобы те знали, что идут друзья. Радостно был встречен маленький отряд, когда свет костров упал на длинную вереницу скованных родственников и друзей. Их уже считали погибшими и Тарзана тоже.

Довольные чёрные не прочь были бы всю ночь пропировать, угощаясь мясом слона, но Тарзан настоял, чтобы они постарались выспаться возможно лучше, так как на следующий день начнётся работа.

Впрочем, уснуть было не так просто: женщины, потерявшие мужей или детей, непрестанно вопили и выли. Наконец, Тарзану удалось заставить их замолчать, сказав, что своими криками они привлекут арабов, которые всех перебьют.

Рассветало, и Тарзан объяснил воинам свой план военных действий, с которым все согласились; это был единственно возможный способ отделаться от непрошенных посетителей и отомстить за убитых.

Прежде всего женщины и дети под охраной двадцати стариков и юношей были отправлены к югу, за пределы боевой зоны. Им было сказано устроить временные хижины и окружить их «бомой» из ветвей колючих кустарников, потому что план, который предложил Тарзан, мог потребовать для своего осуществления несколько дней, а, может быть, и недель, и всё это время воины не будут к ним присоединяться.

Часа через два после восхода солнца чёрные воины редким кольцом окружили деревню. С промежутками они были размещены высоко на деревьях. Вот упал внутри ограды один мануем, пронзённый стрелой. Никаких обычных признаков: ни диких боевых криков, размахивания копьями, без чего не обходится ни одна атака дикарей, — только молчаливый вестник смерти из молчаливого леса.

Беспримерный случай привёл в бешенство арабов и мануемов. Они бросились к воротам, чтобы наказать дерзкого, но оказалось, что они не знают, в какой стороне может быть враг. Пока они обсуждали положение, араб из их же группы молча опустился наземь с тонкой стрелой в груди.

Тарзан разместил на окружающих деревьях лучших стрелков племени, приказав им не выдавать ни в коем случае своего присутствия. Выпустив своего вестника смерти, чёрный скрывался за ствол дерева и не показывался до тех пор, пока зоркий глаз не убеждал его, что никто не смотрит в его сторону.

Трижды бросались арабы через поляну в ту сторону, откуда, как им казалось, летели стрелы, но каждый раз новая стрела, посланная сзади, выхватывала кого-нибудь из их рядов. И они поворачивали и бросались в другую сторону. Наконец, они решили обыскать лес, но чёрные рассыпались во все стороны, и никаких следов неприятеля арабы не нашли.

Но вверху, из густой листвы гигантского дерева следила за ними мрачная фигура: Тарзан от обезьян парил над ними, как тень смерти. Вот один мануем шёл впереди своих товарищей, невозможно было сказать, откуда пришла смерть, но пришла она быстро, и сзади идущие споткнулись о тело товарища с неизбежной стрелой в груди. Такой способ ведения военных действий скоро начал надоедать белым, и не удивительно, что среди мануемов вскоре началась паника.

То одного, то другого смерть выхватывала из общих рядов, и каждый раз в теле находили страшную стрелу, посланную с точностью сверхчеловеческой прямо в сердце жертвы. И хуже всего было то, что ни разу за всё утро, они не видели и не слышали ничего, что выдавало бы присутствие врага, ничего, кроме этих безжалостных стрел.

И в самом селении, когда они вернулись туда, было не лучше. Нет-нет с различными промежутками то один, то другой падали мёртвыми. Чёрные уговаривали своих белых господ уйти скорей из этого страшного места, но арабы не решались пуститься в путь лесом, полным новыми и страшными врагами, притом пуститься нагружёнными большими запасами слоновой кости, которые они нашли в деревне; бросить же слоновую кость они ни за что не согласились бы.

В конце концов все участники набега попрятались в соломенных хижинах — там их, по крайней мере, не достанут стрелы. Тарзан со своего дерева наметил себе хижину, в которую ушёл предводитель арабов и, покачиваясь на свисающей ветке, он со всей силой своих исполинских мышц бросил копьё сквозь соломенную крышу. Болезненный крик показал, что копьё попало в цель. Показав таким образом, что нет им нигде защиты, Тарзан вернулся в лес, собрал своих воинов и отошёл с ними на милю в сторону, чтобы отдохнуть и поесть. На нескольких деревьях он оставил часовых, но погони не было.

Осмотрев свои силы, он убедился, что нет никаких потерь, никто даже не был ранен, а по самому скромному подсчёту пало не меньше двадцати врагов, пронзённых стрелами. Они были вне себя от восторга и хотели непременно закончить день блестящим набегом на селение, чтобы покончить с врагами. Они даже говорили о мучениях, каким подвергнут мануемов, которых они особенно возненавидели, когда Тарзан положил конец их мечтаниям.

— С ума вы сошли, — крикнул он. — Я показал вам, как надо сражаться с этими людьми. Вы уже убили двадцать человек, не потеряв ни одного, а вчера, действуя по-своему, как вы хотите действовать сейчас, вы потеряли дюжину, не убив ни одного араба или мануема. Вы будете сражаться так, как я говорю, или я уйду в свою землю.

Они испугались его угрозы и обещали слушаться его во всём.

— Хорошо, — сказал он, — на сегодняшнюю ночь мы вернёмся в прежний лагерь. Я хочу дать арабам маленький урок, чтобы они знали, что их ожидает, если они останутся здесь. Но помощников мне не нужно. Они начнут успокаиваться, и тем хуже подействует на них переход опять к страху.

Вернувшись во вчерашний лагерь, они развели большие костры и до глубокой ночи ели и рассказывали друг другу происшествия сегодняшнего дня. Тарзан проспал до полуночи, потом поднялся и скрылся во мраке леса. Час спустя он был на поляне у селения. Внутри ограды был разведён огонь. Человек-обезьяна подполз к самой решётке и в промежутке между кольями увидел одинокого часового, сидящего у огня.

Тарзан спокойно направился к дереву в конце улицы, неслышно взобрался на своё место и вставил стрелу в лук. Несколько минут он прицеливался в часового, но вскоре убедился, что благодаря качанию веток и мельканию огня, слишком много шансов промахнуться, а надо попасть прямо в сердце для того, чтобы удалось провести задуманный план.

Он принёс с собой кроме лука и стрел своё лассо и ружьё, которое отобрал накануне у убитого часового. Спрятав всё это в одной из развилин дерева, он легко соскочил наземь внутрь ограды, вооружившись только своим длинным ножом. Часовой сидел к нему спиной. Как кошка подползал Тарзан к дремлющему человеку. Он был уже в двух шагах от него, ещё миг — и нож неслышно вонзится в сердце.

Тарзан приготовился к прыжку — быстрому и верному способу нападения зверя джунглей — как вдруг часовой, предупреждённый каким-то неясным чувством, вскочил на ноги и повернулся к человеку-обезьяне.

XVII. Белый вождь племени Вазири

Когда взгляд чёрного мануема остановился на странной фигуре, стоящей перед ним в угрожающей позе, с ножом в руке, глаза его расширились от ужаса. Он забыл о ружье, которое держал в руке. Забыл, что можно позвать на помощь. Он думал только о том, как бы уйти от этого страшного белого дикаря, от этого гиганта, на массивных мышцах груди которого играл отблеск пламени.

Но не успел он повернуться, как Тарзан был уже возле него, и когда часовой хотел крикнуть, было уже поздно. Большая рука схватила его за Горло и свалила наземь; он боролся изо всех сил, но напрасно: с цепкой свирепостью бульдога ужасные пальцы сжимались всё теснее вокруг его горла. Скоро человек-мануем затих.

Человек-обезьяна перебросил тело через плечо и, подобрав ружьё часового, неслышно прошёл улицей к дереву, благодаря которому так легко проникал внутрь селения. Там он спрятал тело высоко в густой листве, предварительно сняв с него сумку с патронами. Потом с ружьём в руке он продвинулся вперёд на ветке, с которой хорошо мог видеть хижины. Тщательно взяв на прицел ульеобразную хижину, в которой помещался предводитель арабов, он нажал на курок, и почти сразу послышался ответный стон. Тарзан улыбнулся. Заряд попал в цель.

После выстрела минуту царило молчание, а потом арабы и мануемы высыпали из хижин как рой рассерженных ос, пожалуй, не столько рассерженных, сколько перепуганных. Напряжение предыдущего сказалось на нервах и белых и чёрных, и этот единственный выстрел заставил расстроенное воображение заработать, строя самые ужасные предположения.

Когда они заметили, что часовой исчез, страхи отнюдь не улеглись, и для того, чтобы придать себе мужества воинственными действиями, они быстро начали палить сквозь ограду, хотя неприятеля нигде не было видно. Тарзан воспользовался трескотнёй пальбы, чтобы выстрелить в толпу.

Никто не слышал его выстрела, но близстоящие видели, как один мануем упал наземь; наклонились над ним, но он был мёртв. Тогда паника окончательно охватила мануемов, и арабы едва удерживали их от бегства без оглядки в джунгли.

Спустя некоторое время, они начали успокаиваться и подбодрились. Но передышка была непродолжительная. Только они решили, что больше нечего бояться, как Тарзан испустил боевой клич и, когда грабители обернулись на голос, человек-обезьяна, раскачав хорошенько тело убитого часового, вдруг бросил его через их головы.

С воплями ужаса разбежалась толпа в разные стороны, спасаясь от странного, незнакомого существа, которое собирается спрыгнуть на них. Их расстроенное воображение приняло падающее тело часового за какого-то огромного хищного зверя. Спасаясь, некоторые из чёрных полезли через ограду, другие выламывали колья в воротах и устремлялись через поляну в джунгли.

Несколько минут никто не оборачивался, чтобы взглянуть, что их испугало. Но Тарзан знал, что они не замедлят это сделать, и, убедившись в том, что это тело их же часового, испугаются ещё больше, но проделают то, от чего ему может быть плохо. Поэтому он неслышно исчез и, поднявшись на верхний ярус, направился на юг, к лагерю Вазири.

В самом деле, вот один из арабов оглянулся и увидел, что то, что упало с дерева, лежит неподвижно на том самом месте, куда упало, посреди деревенской улицы. Он пополз к нему осторожно и разглядел, что это просто человек, ещё миг — он был подле него и узнал в нём мануема, стоявшего на часах.

На его возглас скоро собрались его товарищи, и после оживлённого разговора они сделали именно то, что предвидел Тарзан. Подняв ружья, они дали залп за залпом по дереву, откуда упало тело. Останься Тарзан там, он был бы, конечно, изрешечён пулями.

Заметив, что единственные знаки насилия на часовом — следы чьих-то гигантских пальцев на горле, арабы и мануемы пришли в ещё большее смятение и отчаяние. Ясно, что они не могут быть в безопасности даже за запертыми воротами ночью. Чтобы враг мог проникнуть в их лагерь и убить часового голыми руками, это казалось уму непостижимым, и суеверные мануемы начинали приписывать свои несчастья сверхъестественным причинам. Белые же не могли дать никаких правдоподобных объяснений.

Несколько десятков человек металось по джунглям, другие ждали, что враг вот-вот возобновит хладнокровное истребление, и вся шайка головорезов в отчаянии, не ложась, караулила до рассвета.

Оставшихся в селении мануемов арабы несколько успокоили обещанием, что на рассвете все они покинут это место. Даже страх перед жестокими господами не мог заставить победить охвативший их ужас.

Вот почему на другой день утром, когда Тарзан и его товарищи вернулись, чтобы продолжить прежнюю тактику, они застали врага уже уходящим. Мануемы были нагружены краденой слоновой костью. Тарзан, глядя на это, усмехался: он был уверен, что они далеко её не унесут. Но тут он увидел кое-что, встревожившее его: несколько человек мануемов зажигали факелы у потухающего костра, очевидно, они собирались поджечь селение.

Тарзан сидел на высоком дереве, в нескольких сотнях футов от частокола. Сделав рупор из рук, он громко закричал по-арабски: — Не поджигайте наших хижин, а то мы убьём вас! Не поджигайте наших хижин, а то мы убьём вас!

Повторил раз двенадцать. Мануемы колебались, потом один из них бросил свой факел в огонь. Другие собирались проделать то же самое, когда к ним подскочил араб с палкой и начал их избивать, показывая на хижины и, очевидно, приказывая их поджечь. Тогда Тарзан поднялся во весь рост на качающейся ветке, поднял на плечо одно из арабских ружей и, тщательно прицелившись, выстрелил. Араб, настаивавший на том, чтобы хижины были подожжены, упал замертво, а мануемы побросали факелы и бросились вон из селения. Они бежали без оглядки в джунгли, а прежние их господа, припав на одно колено, стреляли по ним.

Но как ни сердились арабы на неповиновение мануемов, они признали в конце концов, что разумнее отказаться от удовольствия поджечь селение, которое дважды так плохо приняло их. Про себя они клялись вернуться с такими силами, которые дали бы возможность смести с лица земли всё на мили кругом, чтобы и следов пребывания человека не осталось.

Они напрасно всматривались в деревья, чтобы разглядеть человека, которому принадлежал голос, так напугавший мануемов. Они видели дымок над деревом после выстрела, свалившего араба, и дали несколько залпов по этому дереву, но не было видно, что залпы достигли цели.

Тарзан был слишком умен, чтобы попасть в такую ловушку, а потому — не успел замереть звук от выстрела, как человек-обезьяна соскочил вниз и перебежал к другому дереву, на расстоянии сотни ярдов. Отсюда он стал продолжать свои наблюдения. Сообразив, что можно доставить себе развлечение, он опять сложил руки в виде рупора и крикнул:

— Оставьте кость! Оставьте кость! Мёртвым не нужна кость!

Кое-кто из мануемов, вздрогнув, опустил поклажу. Но этого алчность арабов уже не могла вынести. С громкими проклятиями и криками они схватились за ружья и взяли своих носильщиков на прицел, угрожая убить каждого, кто положит наземь свою ношу. Они могли отказаться от мысли поджечь селение, но бросить такое богатство — это выходило за пределы допустимого — лучше смерть.

Так выступили они из селения Вазири, нагрузив своих рабов таким количеством слоновой кости, какого хватило бы на выкуп многих царей. Они направлялись к северу, назад в свои дикие поселения, в дикой и малоизвестной стране, расположенной по ту сторону Конго, в глубине Великого Леса.

Они шли, и тут же рядом, по обе стороны дороги, двигался невидимый и неутомимый враг.

Под руководством Тарзана чёрные воины Вазири разместились с промежутками по обе стороны дороги в чаще кустарника. По мере того, как проходила колонна, то тяжёлое копьё, то острая стрела, пущенные верной рукой, пронизывали мануема или араба. Потом Вазири исчезал в чаще и перебегал вперёд, чтобы занять новое место. Они били только наверняка, и только тогда, когда не боялись быть обнаруженными, поэтому стрел и копий выпускалось немного, с большими промежутками, но опасность, упорная и непрестанная, висела всё время над колонной, которая продвигалась медленно из-за тяжёлого груза, а паника не рассеивалась, паника от того, что только что упал пронзённый товарищ, паника от того, что неизвестно, чья следующая очередь и когда пробьёт его час.

Десяток раз мануемы готовы были бросить свою ношу и, как испуганные зайцы, пуститься к северу со всех ног. И арабы с большим трудом, угрозами и убеждениями, удерживали их. Так проходили для грабителей в сплошном кошмаре дни за днями. На ночь арабы разбивали лагерь на какой-нибудь полянке у реки и делали грубую «бому». Но временами ночью пуля пролетала у них над головами, и один из часовых, которых они теперь ставили дюжинами, сваливался наземь. Всё это было невыносимо, так они могли быть перебиты один за другим, не причинив ни малейшего урона врагу. И всё-таки с алчностью, свойственной белому человеку, арабы никак не хотели расстаться с награбленным и поутру снова вынуждали деморализованных мануемов взваливать на себя ноши и выстраиваться в шеренгу.

Три дня шла колонна, и каждый час приносил с собой смертоносное копьё или стрелу. Ночью лаяло невидимое ружьё, и назначить человека часовым значило подписать ему смертный приговор.

Утром на четвёртый день арабам пришлось застрелить двух своих рабов за неповиновение, а в это время из джунглей прозвучал ясный и сильный голос:

— Сегодня вы умрёте, мануемы, если не откажетесь нести кость. Нападайте на своих жестоких господ! Бейте их! Ведь у вас есть ружья, почему вы не воспользуетесь ими? Убейте арабов, и мы не тронем вас. Мы возьмём вас к себе в деревню, накормим и выведем невредимыми из нашей страны. Положите кость и бросайтесь на своих господ — и мы поможем вам, иначе — умрёте вы!

Когда умолк голос, караван замер. Арабы смотрели на своих рабов. Мануемы смотрели друг на друга, они только выжидали, чтобы кто-нибудь взял на себя инициативу. Оставалось человек тридцать арабов и около полутораста чёрных, все были вооружены, даже у носильщиков за спиной висели ружья.

Арабы сплотились тесней. Шейх приказал мануемам выступать и, отдавая приказание, поднял ружьё, но в это самое время один из чёрных сбросил свою ношу и, вздёрнув ружьё, выстрелил в упор в кучку белых. Вмиг весь лагерь превратился в толпу проклинающих и вопящих демонов, пускающих в ход ружья, ножи, револьверы. Арабы смело защищали свою жизнь, но свинцовый дождь, которым осыпали их собственные рабы, и тучи стрел и копий, которые сыпались из окружающих джунглей, делали исход ясным. Через десять минут после начала стычки ни одного араба не было в живых.

Когда стрельба прекратилась, Тарзан снова заговорил:

— Берите нашу кость и несите её туда, откуда вы утащили её. Мы не сделаем вам зла.

Мгновение мануемы заколебались. Не было охоты проделывать обратно три дня пути. Они посовещались шёпотом и обратились к джунглям:

— Как мы можем знать, что вы не перебьёте нас, если мы вернёмся в селение?

— Вы слышали, что мы обещали не делать вам зла, если вы принесёте обратно нашу кость, но вы не знаете, что мы можем убить вас всех до единого, если вы не послушаетесь нас. Разве не ясно, что скорее мы убьём вас, если вы рассердите нас, чем если вы исполните то, чего Мы требуем?

— Кто вы, что говорите языком нашего арабского господина? — спросил мануем-парламентёр. — Покажитесь, и тогда мы дадим ответ.

Тарзан вышел из джунглей в нескольких шагах.

— Смотрите! — сказал он. Увидев, что он белый, они пришли в ужас, потому что им никогда не приходилось видеть белого дикаря, а его мощная мускулатура и исполинское сложение привели их в восторг.

— Можете верить мне, — сказал Тарзан. — Будете вы слушаться меня и не будете трогать моего народа, и мы не тронем вас. Отнесёте вы обратно нашу кость или нам и дальше идти вслед за вами, как мы шли эти дни?

Напоминание об этих ужасных днях заставило мануемов решиться, и, подняв поклажу на плечи, они повернули к селению Вазири.

На третий день караван, вместе с воинами Вазири, вошёл в ворота селения, приветствуемый оставшимися в живых жителями, которые вернулись, когда посланные Тарзана сообщили им, что грабители ушли.

Потребовался весь авторитет Тарзана, чтобы спасти мануемов от избиения и растерзания, но когда он объяснил, что дал слово не причинять им вреда, если они принесут обратно кость, когда он напомнил, что победой они обязаны ему, они уступили.

В эту ночь воины Вазири совещались, как им отпраздновать победу и выбрать нового вождя. Со времени смерти Вазири Тарзан руководил военными действиями, и временно предводительство было молча предоставлено ему. Не было времени выбрать нового вождя из их числа, да и с самого начала человек-обезьяна действовал так удачно, что страшно было передавать власть другому, чтобы успехи не сменились неудачами. В самом начале они убедились, как опасно отвергать советы белого дикаря по результатам атаки, затеянной старым Вазири, и потому им нетрудно было склониться перед авторитетом Тарзана.

Самые почтенные воины уселись в кружок вокруг огня, чтобы обсудить достоинства возможных преемников старого Вазири. Первым заговорил Бузули.

— Раз Вазири умер, не оставив сына, то я знаю среди нас только одного, кто, мы это уже испытали, может быть хорошим вождём. Он водил нас против ружей белого человека и дал нам победу без единой потери. Это белый человек, который командовал нами последние дни. И с этими словами Бузули вскочил на ноги и, подняв копьё, согнув туловище, начал медленную пляску вокруг Тарзана, напевая в такт шагам: — Вазири, царь Вазири! Вазири, убийца арабов! царь Вазири!

Один за другим воины выражали своё согласие на выбор Тарзана царём, вступая в торжественный танец. Прибежали женщины и расположились на земле, образуя второй круг, вокруг первого. Они били в там-там, ударяли в ладоши в такт шагам танцующих и подпевали воинам. В центре круга сидел Тарзан от обезьян.

— Вазири, царь Вазири, — подобно предшественнику, он должен был впредь называться по имени племени.

Всё быстрей и быстрей плясали танцующие, всё громче и громче звучали их дикие крики. Женщины поднялись и запели в унисон, во весь голос. Яростно размахивали воины копьями, а иногда приседали, ударяя щитами о плотно убитую землю деревенской улицы; всё вместе давало картину невероятно примитивную и дикую, словно всё это происходило на заре человечества, бесконечное число веков тому назад.

Возбуждение росло, и человек-обезьяна не выдержал: он вскочил на ноги и принял участие в диком обряде. В центре круга из блестящих чёрных тел он скакал и вопил, и потрясал тяжёлым копьём с таким же точно безумным увлечением, как и его товарищи-дикари. Исчезли последние следы цивилизации — он был теперь примитивным человеком в полном смысле слова: наслаждался свободой неистовой дикой жизни, которую любил, радуясь как ребёнок своему новому званию царя чёрных дикарей.

Ах, если бы Ольга де Куд видела его сейчас — узнала бы она в нём хорошо одетого, спокойного молодого человека с породистым лицом и безукоризненными манерами, который так привлекал её к себе всего несколько месяцев тому назад. А Джэн Портер! Любила бы она дикого вождя диких воинов, который танцевал голый со своими голыми подданными? А д'Арно? Поверил бы д'Арно, что это тот самый человек, которого он ввёл в полдюжины самых избранных клубов Парижа? Что бы ответили его коллеги, пэры из Палаты Лордов, если бы им сказали, показав на танцующего, увешанного металлическими украшениями гиганта с густой гривой: «Лорды, это Джон Клейтон, лорд Грейсток!».

Итак, Тарзан от обезьян стал настоящим царём между людьми. Медленно, но верно проделывал он эволюцию, через которую прошли его предки, — ведь и он начал с самых низов.

XVIII. Лотерея смерти

Джэн Портер первая проснулась в лодке на утро после крушения «Леди Алисы». Остальные члены маленькой компании ещё спали, сидя на скамейках или свернувшись в неудобных положениях на дне лодки.

Убедившись, что они отбились от других лодок, молодая девушка сильно встревожилась. Ощущение глубокого одиночества и беспомощности, которое вызывал в ней вид огромной водяной пустыни, подавляло её, и никаких надежд на будущее не шевелилось в душе. Она была уверена, что они погибли, что помощи ждать неоткуда.

Вскоре проснулся Клейтон. Он не сразу пришёл в себя и вспомнил, где он и что произошло ночью. Наконец, его растерянные глаза остановились на девушке.

— Джэн! — крикнул он. — Слава богу, что мы вместе!

— Взгляните, — убито отвечала девушка, апатичным жестом показывая на горизонт. — Мы совсем одни. Клейтон внимательно посмотрел во все стороны.

— Куда они могли деваться? — удивился он. — Они не могли пойти ко дну, потому что не было волнения, а я видел все лодки уже после того, как яхта погрузилась в воду.

Он разбудил остальных и объяснил им положение.

— Это даже хорошо, сэр, что лодки разбрелись, — объяснил один из матросов. — Провизия есть в каждой, так что они друг другу не нужны, в бурю помощи тоже не могли бы друг другу оказать, зато больше шансов, что хотя бы одна будет подобрана, а тогда начнут разыскивать и остальных. Будь мы все вместе, был бы только один шанс на спасение, теперь их четыре.

Это разумное философствование немного подбодрило остальных, но хорошее настроение было непродолжительно: решили взять направление на восток, к континенту, и постепенно продвигаться к земле, но когда хватились вёсел, оказалось, что их нет; матросы, сидевшие на вёслах, уснули во время работы и уронили вёсла в воду, а волны их отнесли, по крайней мере нигде на воде их не было видно.

Начались попрёки, брань, и дело едва не дошло до драки, но Клейтон кое-как успокоил матросов. Впрочем, несколькими минутами позже Тюран чуть было не вызвал нового скандала, сделав какое-то нехорошее замечание по поводу глупости англичан вообще и английских матросов в частности.

— Довольно, молодцы, — остановил других матросов третий, не принимавший участия в перебранке. — Что за толк, если друг другу морды расквасите. Сказал ведь вам Снайдер, что подберут нас. Давайте лучше поедим.

— Неплохая мысль, — поддержал Тюран и обратился к третьему матросу. — Вильсон, милейший, передайте мне одну из этих жестянок.

— Сами берите, — угрюмо проворчал Вильсон. — Я не стану слушаться какого-то… Вы здесь ещё не капитан.

В конце концов Клейтону пришлось самому пойти за жестянкой, но тут вспыхнуло новое недоразумение с матросами, заявившими, что Клейтон и Тюран хотят следить за расходованием припасов, чтобы самим заполучить львиные доли.

— Надо, чтобы кто-нибудь взял на себя командование, — сказала Джэн Портер, с отвращением наблюдавшая постыдные ссоры, с которых начиналось вынужденное общение, тем более что продлиться ему суждено было, быть может, много дней. — Скверно уже само по себе очутиться в утлой лодке в Атлантическом океане, зачем же увеличивать несчастье и опасности, занимаясь постоянными стычками и перебранками. Мужчины должны выбрать старшего и подчиняться ему во всём. Здесь нужно ещё строже соблюдать дисциплину, чем на настоящем большом судне.

Прежде, чем заговорить, она надеялась, что ей совсем не придётся подавать голос, что Клейтон сумеет справиться с осложнениями, но приходилось признать, что до сих пор, по крайней мере, он не более других был на высоте положения, разве только старался не обострять со своей стороны отношений, вплоть до того, что передал жестянку матросам, когда они запротестовали против того, чтобы он открывал её.

Слова девушки временно успокоили мужчин, и в конце концов было решено, что два баллона с водой и четыре жестянки с пищей будут разделены поровну между матросами и пассажирами с тем, чтобы те и другие распоряжались ими по своему усмотрению.

Таким образом, маленькая группа сразу разбилась на два лагеря, и как только припасы разделили, в каждом занялись распределением пищи и воды. Матросы первые открыли одну из жестянок и разразились такими бешеными проклятиями, что Клейтон спросил: — В чём дело?

— Беда! — завопил Снайдер. — Беда! Хуже — смерть! В жестянке -дёготь!

Клейтон и Тюран торопливо открыли одну из своих жестянок и убедились в страшной правде, что и там тоже дёготь! Одна за другой были вскрыты все четыре жестянки, находящиеся в лодке, и каждый раз сердитое ворчание встречало новое подтверждение ужасной действительности: в лодке не было ни одной унции пищи!

— Ну, благодарение богу, у нас есть всё-таки вода, — сказал Томпкинс. — Легче обойтись без пищи, чем без воды. Коли до худшего дойдёт, можно и сапоги свои съесть, а выпить их не выпьешь.

Пока он говорил, Вильсон пробуравил дырочку в одном из баллонов, и Снайдер подставил жестяную кружку, в которую Вильсон собирался налить драгоценную влагу. Тоненькая струйка чёрных, сухих крупинок полилась сквозь дырочку на дно кружки. Вильсон со стоном уронил баллон и опустился на скамью, в ужасе глядя на кружку.

— В баллонах — порох, — сказал Снайдер, едва слышно, повернувшись к остальным. Вскрыли другие баллоны — то же самое.

— Дёготь и порох! — воскликнул Тюран. — Вот так меню для потерпевших крушение!

От одного сознания, что в лодке нет ни воды, ни пищи, люди сразу почувствовали и голод, и жажду; с первого же дня начались, таким образом, их страдания, с первого дня им пришлось переживать все ужасы, какие выпадают на долю потерпевших крушение.

Дни проходили — и положение всё ухудшалось. Воспалённые глаза тщетно оглядывали горизонт день и ночь, пока люди, слабые и усталые, не сваливались на дно лодки, ища в коротком, беспокойном сне минутного забвения ужасной действительности.

Матросы в муках голода съели свои кожаные пояса, сапоги, кожаную обшивку шапок, хотя Клейтон и Тюран всячески старались уговорить их не делать этого, предупреждая, что этим они ещё усилят свои страдания.

Обессиленные и потерявшие надежду, носились они по морю, под безжалостным тропическим солнцем, с высохшими, потрескавшимися губами, распухшими языками, ожидая смерть, в которой начинали видеть избавление. Невыносимые страдания первых дней для трёх пассажиров немного притупились, потому что они ничего не ели, но муки матросов были ужасны, когда их слабые, больные желудки пробовали справиться с кусками кожи, которыми они их набили. Томпкинс первый не выдержал. Ровно через неделю после того, как «Леди Алиса» пошла ко дну, матрос умер в страшных конвульсиях.

Несколько часов его тело лежало на корме лодки, откуда матрос как будто издевался, оскалив зубы, над другими. Наконец, Джэн Портер не выдержала.

— Не можете ли вы сбросить его за борт, Вильям? — спросила она.

Клейтон поднялся и, шатаясь, направился к телу. Два оставшихся в живых матроса следили за ним со странным, зловещим огоньком в провалившихся глазах. Тщетно старался англичанин приподнять тело над бортом — задача была ему не по силам.

— Помогите мне, пожалуйста, — сказал он Вильсону, который лежал ближе всех.

— Чего вы хотите его выбрасывать? — проворчал матрос раздражённо.

— Надо сделать это, пока у нас ещё хватает сил, — возразил Клейтон. — Под этим солнцем он до завтра будет ужасен.

— Лучше оставьте в покое, — опять проворчал Вильсон. — Он нам самим понадобится до завтра.

Медленно дошли слова матроса до сознания Клейтона. Он понял, наконец, причину протеста.

— Боже! — шепнул Клейтон в ужасе. — Неужели вы хотите сказать…

— А почему нет? — пробурчал Вильсон. — Мы ещё живы, а он умер, ему всё равно.

— Идите сюда, Тюран, — позвал Клейтон. — Нам придётся пережить кое-что похуже смерти, если мы не выбросим этот труп.

Вильсон сделал несколько угрожающих движений, но когда его товарищ Снайдер поддержал Клейтона и Тюрана, он уступил, жадными глазами поглядывая на труп, пока остальные втроём не перевалили его за борт.

После этого весь день Вильсон не спускал с Клейтона глаз, в которых уже притаилось безумие. К концу дня, когда солнце начало садиться, он начал бормотать что-то и смеяться про себя, а глаза его по-прежнему не отрывались от Клейтона.

Уже совсем стемнело, а Клейтон всё ещё чувствовал на себе этот страшный взгляд. Он старался не засыпать, но благодаря слабости с трудом сохранял сознание. Наконец, не выдержал мучений и, уронив голову на скамейку, уснул. Сколько прошло времени, он не мог припомнить, но вдруг он был разбужен каким-то странным звуком — совсем близко. Взошла луна, и когда Клейтон открыл глаза, он с ужасом увидел осторожно подползающего к нему Вильсона, с раскрытым ртом и вываливающимся оттуда распухшим языком.

Тот же звук разбудил Джэн Портер и, увидев страшное зрелище, она пронзительно закричала, и в ту же минуту матрос ринулся вперёд и упал на Клейтона. Как хищный зверь искал он зубами горло Клейтона, но Клейтону, при всей его слабости, удавалось удерживать от себя на расстоянии рот безумного.

На крик Джэн проснулись Тюран и Снайдер. Увидев в чём дело, они оба потащились на помощь Клейтону, и втроём им удалось справиться с Вильсоном и сбросить его на дно лодки. Несколько минут он пролежал, болтая и заливаясь хохотом, а потом со страшным криком, раньше, чем спутники его могли ему помешать, вскочил на ноги и прыгнул в воду.

Реакция после ужасного напряжения и возбуждения совсем обессилила оставшихся в живых. Снайдер опустился на дно лодки и заплакал. Джэн Портер молилась, Клейтон задумался, мсье Тюран тоже предался размышлениям, опустив голову на руки. Результаты своих размышлений он сообщил на следующий день Клейтону и Снайдеру в виде следующего предложения.

— Джентльмены, — начал он. — Вы видите, что ожидает нас, если нас не подберут в ближайшие два дня, на что, очевидно, надежды мало, судя по тому, что за все эти дни мы не видели ни одного паруса, ни одного дымка на горизонте. Была бы надежда, если была бы пища, а нет пищи — нет и надежды. Остаётся одна альтернатива, надо выбрать одно из двух: или мы умрём все через несколько дней, или один должен быть принесён в жертву, чтобы остальные остались живы. Вы хорошо понимаете, что я хочу сказать?

Джэн Портер, услышав, пришла в ужас. Если бы предложение исходило от бедного, невежественного матроса, она была бы, вероятно, меньше удивлена, но то, что оно было сделано человеком, выдававшим себя за человека культурного, утончённого даже, за джентльмена, казалось ей почти невероятным.

— Ясно, что мы умрём все, — отвечал Клейтон.

— Решать нужно большинством голосов, — возразил Тюран. — Так как жертвой может быть только один из нас, то и решать мы будем втроём. Мисс Портер не заинтересована, ей не угрожает опасность.

— А как же мы узнаем, кому быть первым? — спросил Снайдер.

— Это можно решить жеребьёвкой, — отвечал Тюран. — В кармане у меня есть несколько монет по одному франку; мы наметим себе какой-нибудь год, и тот, кто вытащит монету с этим годом — будет первым.

— Я не хочу иметь ничего общего с этим дьявольским проектом, — тихо заявил Клейтон, — ещё может показаться земля или какое-нибудь судно вовремя.

— Вы подчинитесь большинству голосов или вы будете первым, — отвечал Тюран, и в голосе прозвучала угроза. — Давайте проголосуем. Я за этот проект, а вы, Снайдер?

— Я тоже, — прозвучал ответ.

— Воля большинства, — объявил Тюран. — Теперь приступим, не теряя времени, к жеребьёвке. Это одинаково выгодно для всех. Для того, чтобы три человека остались живы, один умрёт несколькими часами раньше, чем умер бы и без того.

Он занялся приготовлениями к лотерее, а Джэн Портер широко раскрытыми глазами следила за ним, с ужасом думая, чему придётся ей быть свидетельницей. Тюран разостлал пиджак на дне лодки и затем из горсти монет выбрал шесть штук. Двое других близко нагнулись, пока он рассматривал их. Потом он протянул их Клейтону.

— Осмотрите их внимательно, — сказал он. — Самая старая — 1875 года, и этого года — только одна.

Клейтон и матрос осмотрели каждую монету. На их взгляд между ними не было никакой разницы, кроме годов. Они остались довольны. Если бы они знали, что прежний опыт мсье Тюрана по части шулерничества в карты настолько развил его осязание, что он умел отличать карты, касаясь их, они вряд ли нашли план выгодным для себя. Монета 1875 г. была чуть-чуть тоньше остальных, но ни Клейтон, или Снайдер не могли бы установить это без помощи микрометра.

— В каком порядке мы будем тянуть? — спросил Тюран, зная, по опыту, что большинство предпочитает тянуть под конец, в тех случаях, когда вытянуть жребий неприятно: есть шанс и надежда, что жребий будет уже вынут кем-нибудь раньше. Тюран же, по причинам ему известным, предпочитал тянуть первым на случай, если бы тянуть пришлось дважды.

И когда Снайдер выразил желание тянуть последним, он любезно предложил, что будет тянуть первым. Рука его исчезла под пиджаком всего на мгновение, но проворные и искусные пальцы успели перебрать все монеты и отодвинуть роковую. Когда он вытащил руку, в ней была монета 1888 года. Потянул Клейтон. Джэн Портер нагнулась вперёд с выражением ужаса и напряжённого внимания на лице, когда рука человека, за которого она должна была выйти замуж, скрылась под пиджаком. Вот он вытащил руку, держа в ней монету. В первый момент он не решался взглянуть, но мсье Тюран, нагнувшись к его руке, крикнул, что всё благополучно.

Джэн Портер в изнеможении, вся дрожа, откинулась на борт лодки. Ей было дурно, кружилась голова. Если и Снайдер не вытащит монеты 1875 года, придётся сызнова пережить этот ужас.

Матрос уже засунул руку под пиджак. Крупные капли пота выступили у него на лбу. Он дрожал, как в лихорадке, и громко проклинал себя за то, что предпочёл тянуть последним: сейчас у него было три шанса против одного, а у Тюрана их было пять, у Клейтона четыре.

Русский терпеливо выжидал, не торопя матроса, он прекрасно знал, что сам он в безопасности — безразлично, будет ли сейчас вытащена роковая монета или нет. Когда матрос, вытащив монету, взглянул на неё, он повалился без чувств на дно лодки. Клейтон и Тюран оба поспешили, насколько позволяли силы, к нему, чтобы взглянуть на монету, которая вывалилась у матроса из рук и лежала подле. Она не была помечена 1875 годом. Реакция после пережитого волнения подействовала на Снайдера так же, как если бы он вытащил роковую монету.

Таким образом, всю процедуру пришлось повторять сызнова. Ещё раз русский вынул безвредную монету. Джэн Портер закрыла глаза, когда рука Клейтона скрылась под пиджаком. Снайдер нагнулся, широко раскрытыми глазами провожая руку, которая должна была решить его участь.

Вот Вильям Сесиль Клейтон, лорд Грейсток, вытянул руку из-под пиджака и, крепко зажав монету так, чтобы никто не видел, взглянул на Джэн Портер. Он не решался разжать руку.

— Живей! — взвизгнул Снайдер. — Боже! Дайте взглянуть…

Клейтон разжал пальцы. Снайдер первый увидел цифру и раньше, чем другие успели угадать его намерение, он поднялся на ноги, перешагнул через борт лодки и исчез навсегда в зелёной бездне — монета была не 1875 года.

Пережитые волнения так подействовали на оставшихся в живых, что весь день, они пролежали в полусознательном состоянии и несколько дней не возвращались к страшному вопросу.

Ужасные дни всё увеличивающейся слабости и растущей безнадёжности…

Наконец, Тюран подполз к распростёртому Клейтону.

— Надо ещё раз потянуть жребий, пока мы не ослабели до того, что уже не в состоянии будем есть, — шепнул он.

Клейтон был в таком состоянии, при котором уже нет собственной воли. Джэн Портер уже три дня не говорила. Он знал, что она умирает. Как не страшна была эта мысль, но он подумал, что можно будет вернуть ей силы таким способом, и сразу согласился на предложение русского.

Они потянули так же точно, как в первый раз, и результат был неизбежный — Клейтон вытащил монету 1875 г.

— Когда? — спросил Тюран.

Он уже вытащил из кармана свой перочинный ножик и слабыми пальцами пытался открыть его.

— Сейчас же, — пробормотал он и жадными глазами впился в англичанина.

— Не подождёте ли вы до темноты? — спросил Клейтон. — Не надо, чтобы видела мисс Портер. Ведь мы собирались обвенчаться, знаете?

Тень разочарования пробежала по лицу Тюрана.

— Хорошо, — нерешительно отвечал он. — До ночи недолго. Ждал много дней, подожду ещё несколько часов.

— Благодарю вас, мой друг, — прошептал Клейтон. — Теперь я пойду к ней и побуду с ней, пока пробьёт час. Я хотел бы перед смертью провести с ней час или два.

Когда Клейтон добрался к девушке, он нашёл её без сознания. Он видел, что она умирает, и рад был, что она не увидит и не узнает о страшной трагедии, которая здесь скоро разыграется. Он взял её руку и поднёс к своим потрескавшимся и распухшим губам. Некоторое время он нежно гладил то нечто иссохшееся, похожее на птичью лапку, что было недавно прекрасной, красивой формы белой ручкой балтиморской красавицы.

Уже стемнело, но он ничего не замечал, пока его не привёл в себя голос из темноты. То звала его судьба.

— Иду, мсье Тюран, — поспешил он отозваться. Три раза пробовал он повернуть на четвереньках, чтобы ползти навстречу смерти, но за последние часы он настолько ослабел, что уже не мог вернуться к Тюрану.

— Придётся вам прийти, мсье, — позвал он слабым голосом. — У меня не хватает сил опуститься на колени.

— Чёрт возьми! — буркнул Тюран. — Вы намерены надуть меня, отнять у меня мой выигрыш.

Клейтон слышал, как тот волочился по дну лодки. Но вдруг раздался безнадёжный стон.

— Я не могу ползти. Поздно. Вы обманули меня, англичанин-собака.

— Я вас не обманул, мсье, — запротестовал Клейтон. — Я всячески старался, я буду пробовать ещё, пробуйте и вы; может быть, каждый из нас проползёт полпути, и тогда вы получите свой выигрыш.

Снова Клейтон собрался с силами, слыша, что и Тюран напрягает все усилия. Прошло около часу, и англичанину удалось приподняться на колени, но при первом же движении вперёд он упал лицом вниз.

Минуту спустя, он услышал довольный возглас Тюрана.

— Иду, — шепнул русский.

Снова попробовал Клейтон двинуться навстречу судьбе и снова растянулся на дне лодки, и уже не мог больше подняться, несмотря на прилагаемые усилия. Последний раз он свалился на спину и лежал, глядя на звёзды, а сзади всё ближе и ближе слышалось прерывистое дыхание русского, с трудом волочившегося по дну лодки.

Клейтону казалось, что прошло не меньше часу, как он лежал так, поджидая подползающее существо, которое должно было положить конец его мучениям. Оно было совсем близко уже, но проходили всё большие и большие промежутки между одним его усилием и следующим, а подвигалось оно каждый раз, как казалось англичанину, на самое ничтожное, почти неуловимое расстояние.

Наконец, он услышал, что Тюран тут, возле него. Кудахтающий смех, что-то коснулось его лица, и Клейтон потерял сознание.

XIx. Город золота

В ту самую ночь, когда Тарзан от обезьян сделался вождём племени Вазири, женщина, которую он любил, умирала в лодке среди Атлантического океана, в двухстах милях к западу от него. В то время, как он — олицетворение физической силы и совершенства сложения — плясал среди голых дикарей, своих приятелей, и отблески пламени играли на его сильных крутых мышцах, женщина, которую он любил, лежала, исхудавшая и измождённая, в последнем оцепенении, которое предшествует смерти от жажды и истощения.

Первые недели после того, как Тарзан был облечён царской властью над племенем Вазири, ушли на то, чтобы отвести мануемов, как обещал Тарзан, к северным границам земли Вазири. Прежде, чем отпустить их, он потребовал от них клятвенного обещания никогда больше не участвовать в экспедициях против этого племени, и, надо сказать правду, обещание было дано охотно. Они достаточно испытали на себе боевую тактику нового вождя Вазири и не имели ни малейшего желания сопровождать опять каких-нибудь грабителей в пределы его владений.

Почти тотчас по возвращении в деревню Тарзан принялся за приготовления к экспедиции для розысков разрушающегося города золота, который описывал ему старый Вазири. Он выбрал пятьдесят самых смелых воинов, только из тех, которым очень хотелось сопровождать его в трудном походе и делить с ним опасности, ожидающие их в незнакомой и враждебной стране.

С того самого времени, когда Вазири рассказал ему чудесные приключения первой экспедиции, случайно попавшей к древнему городу, Тарзан почти не переставал думать о сказочном богатстве сказочного города. Предпринять экспедицию побуждала Тарзана настолько же любовь к приключениям, как и желание раздобыть золото; и последнее говорило достаточно сильно, потому что, живя среди цивилизованных людей, он узнал, какую волшебную власть даёт жёлтый металл тому, кто им обладает. Что бы он стал делать с золотом в сердце дикой Африки, над этим он не задумывался, достаточно, что у него будет власть творить чудеса, даже если ему никогда и не предоставится возможность воспользоваться этой властью.

Итак, в одно роскошное тропическое утро Вазири, вождь Вазири, выступил во главе пятидесяти стройных эбеновых воинов, отправляясь искать приключений и сокровищ. Они шли тем путём, который старый Вазири описал Тарзану. Много дней шли они вверх по одной реке, через невысокий водораздел, вниз по другой реке и снова вверх по третьей, пока к концу двадцать пятого дня не расположились лагерем на склоне горы, с вершины которой они рассчитывали увидеть, наконец, чудесный город сокровищ.

На следующее утро они стали взбираться по почти отвесным скалам, составляющим естественный барьер, последнюю преграду, отделяющую их от места, к которому они стремились. Было около полудня, когда Тарзан, идущий впереди всех, поднялся на вершину последней скалы и остановился на маленькой, ровной, как стол, площадке.

Справа и слева от них высились величавые горные вершины, на много тысяч футов выше тех, что замыкали проход, которым они подошли к заветной долине. За ними тянулась лесистая долина, по которой они шли много дней; замыкалась она низким горным хребтом, отграничивавшим их собственную страну.

Но то, что было впереди, больше привлекло внимание Тарзана: пустынная равнина, неглубокая и узкая, с разбросанными по ней чахлыми деревьями, там и сям усеянная большими валунами. А в дальнем конце равнины — величественный город, с толстыми стенами, стройными башнями, минаретами и куполами, пламенеющими в солнечных лучах. Расстояние было слишком велико, чтобы можно было заметить признаки разрушения, и Тарзану город показался дивно прекрасным, а воображение уже рисовало ему широкие улицы и величественные храмы, переполненные оживлённой, счастливой толпой.

Около часа отряд отдыхал на верхушке горы, а затем Тарзан повёл его вниз, в долину. Дороги не было, но спуск был далеко не такой крутой, каким был подъём с той стороны. Спустившись в долину, они быстро пошли вперёд, и было ещё светло, когда остановились у стен древнего города.

Наружная стена была футов пятидесяти в вышину там, где она вполне сохранилась, и вообще, насколько они могли охватить взглядом, стена развалилась местами только вверху, не больше чем на двадцать футов от края. Такие стены всё ещё могли служить прекрасной защитой. Несколько раз Тарзану показалось, что кто-то шевелится в местах, где стена повреждена, как будто живые существа следят за ними из-за старинных бастионов. И часто он чувствовал на себе взгляд невидимых глаз, но ни разу не мог бы сказать с уверенностью, что его не обманывает воображение.

В эту ночь они разбили лагерь у стен города, снаружи. В полночь их внезапно разбудил пронзительный вопль, раздавшийся из-за стен. Он начался на очень высокой ноте и постепенно спускался, пока не перешёл в жалобные стоны. Вопль оказал странное действие на чёрных, почти парализовав их ужасом; и прошло по крайней мере с час, пока лагерь не улёгся снова. Поутру влияние испуга ещё не рассеялось, и Вазири бросали боязливые, косые взгляды на массивную, зловещего вида твердыню, возвышающуюся перед ними.

Тарзану пришлось долго уговаривать и убеждать, чтобы чёрные не отказались от предприятия и не поспешили обратно по равнине к скалам, по которым спустились накануне. Но, наконец, то приказаниями, то угрозами, что он пойдёт один, он заставил их сопровождать себя.

Они шли минут пятнадцать вдоль стены, пока попали на такое место, через которое можно было проникнуть внутрь. Это была узкая щель, дюймов в двадцать шириной, внутри которой шла бетонная, со ступеньками, вытертыми от времени, лестница, делавшая скоро крутой поворот.

В этот узкий проход вошёл Тарзан, протиснувшись боком из-за своих широких плеч. За ним следовали чёрные воины. За поворотом лестница обрывалась и начиналась ровная дорожка, которая шла, извиваясь и поворачивая спирально, пока вдруг, круто обогнув угол стены, не вывела их на узкий двор, по ту сторону которого поднималась вторая, внутренняя стена, такой же высоты, как и первая. Эта внутренняя стена заканчивалась вверху маленькими круглыми башенками, чередующимися с остроконечными монолитами. Последние местами посваливались, и стена начала разрушаться, но в общем она была в гораздо лучшем состоянии, чем наружная. Проход, такой же узкий, как и первый, открывался и в этой стене, а, пройдя его, Тарзан со своими воинами очутился в широкой аллее, в конце которой возвышались грозного вида мрачные гранитные здания, начинающие приходить в упадок. Среди обломков вдоль зданий росли деревья и виноград заплетал зияющие отверстия окон. Только здание прямо напротив них заросло меньше других и как будто лучше сохранилось. Это было массивное строение под огромным куполом. По обе стороны высокого входа стояли ряды столбов, из которых каждый завершался огромной фантастической птицей, высеченной прямо в камне монолита.

Пока человек-обезьяна и его спутники осматривались вокруг, выражая различные степени удивления перед тем, что открывалось им в этом древнем городе, расположенном в глубине дикой Африки, многие из них услышали какое-то движение внутри здания, на которое они смотрели. Неясные тени как будто двигались внутри в полумраке. Не было ничего такого, что глаз мог бы отчётливо уловить — только странное ощущение жизни там, где жизни как будто не должно было быть, потому что всё живое казалось неуместным в этом заколдованном мёртвом городе давно прошедших веков.

Тарзан вспомнил, что читал как-то в Париже, будто была какая-то исчезнувшая белая раса, жившая, по преданиям, в самом сердце Африки. Ему пришло в голову, не видит ли он перед собой развалины цивилизации, которую этот странный народ насадил в дикой обстановке своей странной и дикой родины. Возможно ли, чтобы и сейчас последние представители этой расы жили среди развалин былого великолепия своих предков? Снова он обратил внимание на то, что в большом храме кто-то украдкой двигается.

— Пойдём! — позвал он Вазири. — Посмотрим, что там, за этими разрушающимися стенами.

Его людям очень не хотелось идти за ним, но, когда они увидели, что он бесстрашно углубился в мрачный портал, они пошли за ним на расстоянии нескольких шагов, сбившись в кучку и являя собой все признаки панического ужаса. Один вопль, вроде того, какой они слышали ночью, и они бросились бы, как безумные, к узкой щели, которая вела во внешний мир сквозь толстые стены.

Войдя в здание, Тарзан определённо почувствовал, что на него смотрит много глаз. Во мраке бокового коридора послышался шелест, и он готов был поклясться, что видел руку человека в амбразуре окна, выходящего вверху в купол ротонды, в которой он стоял.

Пол в комнате был бетонный, стены из полированного гранита, на котором были вырезаны странные фигуры людей и зверей. Местами в стены были вделаны доски жёлтого металла.

Подойдя поближе к одной из таких досок, Тарзан увидел, что она золотая и испещрена какими-то иероглифами. За этой первой комнатой шли другие, а за ними здание разделялось на два огромных крыла. Тарзан прошёл несколько комнат, встречая многочисленные подтверждения слухов о сказочном богатстве первоначальных строителей. В одной комнате было семь столбов массивного золота, в другой золотом был выстлан весь пол.

И всё время, пока он осматривал здание, его чёрные воины кучкой толпились у него за спиной, а странные тени мелькали у них с обеих сторон, впереди и позади, никогда не приближаясь впрочем настолько, чтобы можно было с уверенностью сказать, что в комнате есть ещё кто-то.

Нервное напряжение начинало становиться непосильным для чёрных. Они просили Тарзана вернуться на воздух и солнечный свет. Ничего хорошего не может выйти из прогулки здесь, говорили они, потому что в этих развалинах бродят души умерших, когда-то здесь живших.

— Они следят за нами, о царь, — шептал Бузули. — Они ждут, пока заманят нас в самую глубину своей твердыни, и тогда они бросятся на нас и растерзают нас зубами. Так духи всегда поступают. Мне об этом рассказывал дядя моей матери, он великий колдун.

Тарзан засмеялся. — Дети мои, бегите обратно, на солнце, — сказал он. — Я вернусь к вам, когда обыщу сверху донизу эти развалины и найду золото или приду к заключению, что его нет. Мы можем, впрочем, снять доски со стен, столбы слишком тяжелы для нас; но, я думаю, где-нибудь должны быть большие кладовые, полные золота, которое мы легко могли бы унести с собой. Бегите же пока на воздух, где вы вздохнёте свободней.

Часть воинов с радостью последовала приказанию вождя, но Бузули и некоторые другие не решались оставить его, колеблясь между любовью и преданностью к своему царю с одной стороны и суеверным страхом перед неизвестным с другой. И вдруг случилось то, что разрешило вопрос, исключив возможность дальнейших обсуждений. Среди тишины разрушенного храма прозвенел у самых их ушей тот же отвратительный вопль, который они слышали минувшей ночью, и с криком ужаса чёрные воины повернули и бросились бежать через пустые залы векового здания.

Тарзан от обезьян остался на том самом месте, где они оставили его, со злой улыбкой на губах поджидая врага, который, он в этом не сомневался, сейчас бросится на него. Но снова воцарилась тишина, если не считать слабого намёка на звук шагов босых ног, крадущихся откуда-то поблизости.

Тогда Тарзан повернул и углубился в храм. Он переходил из комнаты в комнату, пока не попал в комнату, в которой ещё сохранилась одна толстая запертая дверь. Он опёрся об неё плечом, и в это время опять, почти рядом с ним, раздался тот же вопль. Было очевидно, что этим воплем его предупреждают, чтобы он не осквернил этой особой комнаты. А, может быть, именно в ней-то и лежат запасы сокровищ?

Как бы то ни было, раз странные невидимые охранители этого заколдованного места не хотели, чтобы он вошёл именно в эту комнату, от этого желание Тарзана проникнуть туда утроилось и, хотя вопли повторялись неустанно, он надавливал дверь плечом до тех пор, пока она с треском не распахнулась, соскочив с петель.

За ней был могильный мрак. Ни одного окна, через которое мог бы проникнуть хотя бы слабый луч света, а так как и в коридоре, куда открывалась дверь, была полутьма, то и распахнутая дверь не помогла. Нащупывая пол впереди рукояткой копья, Тарзан вступил во мрак. Вдруг дверь захлопнулась за ним, и в то же самое время со всех сторон потянулись к нему в темноте чьи-то руки.

Человек-обезьяна боролся с дикой яростью и геркулесовской силой. Но хотя он чувствовал, что удары его не пропадают впустую, хотя он запускал зубы в мягкое тело, каждый раз две новые руки появлялись вместо отброшенных. В конце концов они потянули его вниз и медленно, численным превосходством, одолели его. Потом они связали ему руки сзади и ноги загнули к спине, связав с руками.

Он так и не слышал ни одного звука, кроме тяжёлого дыхания своих врагов и шума битвы. Он не знал, что за существа захватили его в плен, и решил, что это люди, только потому, что они связали его.

После этого они подняли его и, то толкая, то волоча по земле, вынесли из тёмной комнаты во внутренний дворик храма. Тут он увидел своих врагов. Их было около сотни — маленьких коренастых людей, с большими бородами, которые закрывали часть лица и падали на волосатые груди. Густые волосы на голове начинались у самых бровей и падали на спины и плечи. Ноги у них были кривые, короткие и тяжёлые, руки — длинные и мускулистые; на поясницах у них были надеты шкуры леопардов и львов, и большие ожерелья из когтей этих самых животных свисали на грудь. Массивные обручи из самородного золота украшали руки и ноги. Вооружены они были тяжёлыми, узловатыми дубинками, а на перевязях, составлявших их единственную одежду, висели ножи.

Но то, что больше всего произвело впечатление на их пленника, — это их белая кожа; ни в оттенке, ни в чертах лица не было и намёка на негритянское происхождение. А между тем низкие лбы, злые, маленькие близко сдвинутые глаза далеко не располагали в их пользу.

Во время борьбы в тёмной комнате и пока они тащили Тарзана на внутренний дворик, не было произнесено ни единого звука, но сейчас они перекидывались между собой односложными словами на совершенно неизвестном Тарзану языке. Оставив человека-обезьяну на бетонном полу, они прошли один за другим на своих коротеньких ножках в другую часть храма, более отдалённую.

Лёжа на спине, Тарзан увидел, что стены храма со всех сторон окружают маленький дворик, величаво поднимаясь вверх. Только на самом верху виден был маленький кусочек голубого неба, да в одном месте, сквозь амбразуру, он увидел зелень, но не мог бы сказать, росла ли она внутри храма или за его пределами.

Кругом дворика, сверху донизу, шли ряды открытых галерей, и по временам пленник улавливал, что с этих галерей на него смотрят острые глазки, сверкающие из-за спускавшихся на лицо волос.

Человек-обезьяна осторожно попробовал крепость связывавших его уз, и, хотя полной уверенности быть не могло, но ему показалось, что им не устоять перед его сильными мускулами, когда придёт час вернуть себе свободу; но он не решался испытать их, пока не стемнеет, так как чувствовал на себе стерегущие глаза.

Он пролежал во дворе несколько часов, прежде чем первые лучи солнца стали проникать в этот колодец; почти одновременно он услышал шлёпанье босых ног на галереях над ним и сейчас же увидел, что все они наполнились людьми, а в это время другие люди входили в двери.

На одно мгновение все глаза обратились к полуденному солнцу, и вслед за этим люди на галереях и люди во дворе затянули в унисон на низких нотах какой-то гимн. Окружавшие Тарзана начали танцевать в такт торжественному пению. Они медленно кружились вокруг него, напоминая своими движениями неуклюжих ковыляющих медведей, не глядя на него и не отрывая глаз от солнца.

Минут десять продолжали они монотонно шагать и петь, потом внезапно, все сразу, с поднятыми вверх дубинками, повернулись к своей жертве и, издавая страшный вой, с дьявольскими гримасами, бросились на него.

В этот самый момент в середине кровожадной орды вдруг появилась женская фигура с дубинкой, точно такой же, как у них, но сделанной из золота, и отогнала мужчин.

XX. Лэ

В первый момент Тарзан подумал, что по странному капризу судьбы он спасён, но когда он вспомнил, как легко одна девушка отогнала двадцать гориллоподобных мужчин, и когда вслед за этим он увидел, что они снова возобновили своё монотонное кружение вокруг него, причём она обращается к ним с монотонным напевом, он понял, что и это входило в программу церемонии, в которой он был центральной фигурой.

Минуту спустя, девушка вытащила нож из-за своей перевязи и, нагнувшись над Тарзаном, перерезала ремень, которым были связаны у него ноги. Потом, когда мужчины, перестав кружиться, подошли ближе, она знаками приказала ему подняться и, закинув ремень, которым до того были связаны ноги, ему на шею, повела его через двор. Мужчины парами следовали за ними.

Извилистыми коридорами шли они всё дальше и дальше, в самую отдалённую часть храма, пока не вошли в большую комнату, в центре которой стоял алтарь. Только тогда Тарзан сообразил, что значил тот странный обряд, который предшествовал их переходу в эту святая святых.

Он попал в руки потомков древних поклонников солнца. Его мнимое спасение одной из жриц было только частью пантомимы, повторяющей старый языческий обряд: солнце, заглянув на него через отверстие между стенами двора, предъявило к нему свои права, и из внутреннего храма явилась жрица, чтобы спасти его от кощунственных рук простых смертных как человеческую жертву пламенеющему божеству.

Если бы ему нужны были ещё доказательства правильности его предположения, то достаточно было взглянуть на красно-бурые пятна на камнях алтаря и на полу вблизи него, а также на черепа людей, выглядывавшие из бесчисленных ниш по стенам.

Жрица подвела жертву к ступеням алтаря. Галерея наверху тоже наполнилась зрителями, а сквозь сводчатую дверь в восточном углу комнаты медленно потянулась вереница женщин. Как и мужчины, они были одеты только в шкуры диких зверей, схваченные у пояса ремёнными перевязями или золотыми цепями. А чёрные волосы их были покрыты золотыми уборами, состоящими из множества кружочков и овальных пластинок, искусно соединённых вместе так, что получалось нечто вроде металлической шапочки, от которой свешивались по обе стороны головы до пояса длинные цепочки, состоящие из овальных пластинок.

Женщины были сложены более пропорционально, чем мужчины, черты лица у них были гораздо тоньше, форма головы и большие мягкие чёрные глаза свидетельствовали о гораздо большей интеллигентности и человечности, чем у их повелителей.

Каждая жрица держала в руках две золотые чаши, и, когда они выстроились в ряд по одну сторону алтаря, мужчины, стоящие напротив, подходили, и каждый брал чашу из рук женщины, стоящей напротив него.

Затем пение возобновилось, как вдруг из тёмного прохода позади алтаря, из подвала, находящегося под комнатой, появилась ещё одна женщина.

Верховная жрица, решил Тарзан. Это была молодая женщина, с лицом даже умным и красивого овала. Украшения на ней были вроде тех, что на других, но более сложно сработанные, а некоторые были усыпаны бриллиантами. Её белые руки и ноги почти сплошь были покрыты массивными украшениями, а шкура леопарда, составлявшая её единственное одеяние, сдерживалась плотно охватывающим талию поясом из золотых колец, соединённых в причудливый узор, усеянных бесчисленным количеством маленьких бриллиантов. За поясом у неё был длинный нож, а в руке вместо дубинки тонкий жезл.

Подойдя к алтарю, она остановилась, и пение прекратилось. Жрецы и жрицы преклонили перед ней колени, а она, протянув над ними жезл, читала длинную и скучную молитву. Голос у неё был нежный и музыкальный. Тарзан никак не мог себе представить, что его обладательница в одну минуту, в фанатическом экстазе религиозного рвения, превратится в кровожадного палача и, держа в руках окровавленный нож, первая напьётся красной тёплой крови из маленькой чаши, стоящей на алтаре.

Окончив молитву, она в первый раз взглянула на Тарзана. С заметным любопытством, она осмотрела его с ног до головы. Потом заговорила с ним и, кончив, остановилась, как бы поджидая ответа.

— Я не понимаю вашего языка, — сказал Тарзан. — Не можем ли мы найти общий язык? — И он пробовал французский, английский, арабский, Вазири и, наконец, язык метисов Западного Берега. Но она не понимала его.

Она кивнула головой, и голос её прозвучал как будто устало, когда она предложила жрецам продолжать обряд. Они повторяли своё нелепое кружение, пока жрица не положила ему конец. Она всё это время стояла, внимательно разглядывая Тарзана.

По данному ею сигналу, жрецы бросились на человека-обезьяну и, подняв его, положили поперёк алтаря так, что голова свешивалась с одной стороны, а ноги с другой. Затем жрецы и жрицы выстроились в два ряда, держа наготове маленькие золотые чаши, чтобы получить свою долю крови жертвы после того, как жертвенный нож сделает своё дело.

В ряду жрецов поднялся спор из-за первого места. Дюжее животное, с интеллектом гориллы, судя по выражению лица, старалось оттолкнуть на второе место человека поменьше, но маленький апеллировал к верховной жрице, и та холодным, не допускающим возражения тоном приказала большому отойти на дальний конец ряда. Тарзан слышал, как тот ворчал и протестовал, переходя на указанное место.

Тем временем жрица, стоя над Тарзаном, начала произносить заклинание, медленно поднимая вместе с тем свой острый, тонкий нож. Человеку-обезьяне казалось, что прошла целая вечность, пока рука перестала подниматься, и нож остановился вверху над его незащищённой грудью.

Потом нож начал спускаться, сначала медленно, а дальше, по мере того, как ускорялся темп заклинания, всё скорей и скорей. Тарзан всё ещё слышал ворчание недовольного жреца в конце ряда. Голос его раздавался всё громче и громче. Жрица, стоявшая вблизи от него, строгим голосом сделала ему замечание. Нож опустился уже совсем близко к груди Тарзана, но задержался на мгновение, когда верховная жрица подняла глаза, выразив быстрым взглядом неудовольствие виновнику кощунственного перерыва.

Произошло замешательство среди спорящих, и Тарзан, перекатив голову в том направлении, успел заметить, как большой жрец бросился на женщину, стоявшую против него, и одним ударом дубинки снёс ей череп. И тогда случилось то, чему Тарзан сотни раз был свидетелем среди диких обитателей диких джунглей. Он видел, как это случалось с Керчаком, с Тублатом, с Теркозом и с дюжиной других сильных самцов племени; а также с Тантором, слоном. Вряд ли в лесу был хотя бы один самец, на которого это временами не нападало бы. Жрецом овладело безумие, и он с дубинкой начал гоняться за своими товарищами.

Испуская яростные вопли, он бросался туда и сюда, нанося страшнейшие удары своим исполинским оружием или запуская жёлтые клыки в тела несчастных жертв. А в это время верховная жрица стояла с занесённым над Тарзаном ножом в руке, расширенными от ужаса глазами глядя на маньяка, который сеял гибель и смерть среди её паствы.

Скоро в комнате не осталось никого, кроме мёртвых и умирающих да жертвы на алтаре, верховной жрицы и безумного. Когда пронзительные глаза последнего остановились на женщине, в них загорелся новый, похотливый огонь. Он медленно пополз к ней и заговорил. И каково было удивление Тарзана, на этот раз понявшего его слова, потому что заговорил он языком, на котором Тарзану никогда не пришло бы в голову заговорить с человеческим существом — горловым низким лаем племени великих человекообразных — материнским языком Тарзана. И женщина отвечала мужчине на том же самом языке. Он угрожал, она пыталась уговаривать, хотя было очевидно, что она сама не надеется больше на силу своего авторитета. Животное было уже совсем близко, оно подползало и тянулось к ней из-за алтаря руками, сведёнными, как когтистые лапы.

Тарзан потянул ремни, которыми были связаны у него руки за спиной. Женщина не замечала этого: она забыла о своей жертве перед опасностью, угрожающей ей самой. Когда безумный прыгнул мимо Тарзана, чтобы схватить свою добычу, человек-обезьяна сделал нечеловеческое усилие и свалился с алтаря в сторону, противоположную от того места, где стояла жрица; ремни упали с его рук, когда он вскочил на ноги и, оглянувшись, он увидел, что остался в храме один — безумный и верховная жрица исчезли.

В это самое время заглушённая жалоба донеслась из отверстия подвала, из чёрной дыры позади жертвенного алтаря, через которую жрица появилась в первый раз. Не задумываясь ни на минуту над собственной участью, над возможностью скрыться, которая открывалась, быть может, перед ним, благодаря приятному стечению обстоятельств, Тарзан от обезьян тотчас отозвался на зов женщины, находящейся в опасности. Один лёгкий прыжок, и он был у начала спуска в подвал, а затем помчался вниз по бетонным ступеням древней лестницы, помчался неизвестно куда.

Слабый свет, проникающий сверху, чуть освещал большой подвал с низкими сводами, из которых несколько дверей вели в абсолютно тёмные проходы. Искать не пришлось: тут же, перед ним, безумный повалил женщину на пол, а гориллоподобные пальцы судорожно потянулись к её горлу, тогда как она всеми силами боролась, стараясь уйти от его ярости.

Когда тяжёлая рука Тарзана легла ему на плечо, жрец отпустил свою жертву и бросился на того, кто хотел быть её спасителем. С пеной на губах и оскаленными зубами, безумный почитатель солнца боролся с удесятерённой силой одержимого. Вероятно, в нём заговорила кровожадность, и сразу произошло видоизменение типа — возврат к дикому зверю; забывая о ноже, воткнутом за пояс, он прибегал только к естественному оружию, которым сражались его животные прототипы.

Но если он хорошо умел пользоваться своими руками и зубами, то и противник его не только не уступал ему, а превосходил в искусстве бороться дикими способами, к которым тот вернулся. Тарзан от обезьян схватился с ним, и они покатились на пол, разрывая друг друга, как два обезьяньих самца. А тем временем примитивная жрица стояла, прижавшись к стене, глядя широко раскрытыми, остановившимися от страха глазами на катающихся у её ног, рычащих зверей.

Наконец, она увидела, что незнакомец одной сильной рукой схватил врага за горло и, откинув ему голову назад, другой рукой наносил ему удар за ударом по лицу. Минуту спустя, он отбросил от себя безжизненное тело и поднялся, встряхиваясь, как большой лев. Он поставил одну ногу на труп и поднял голову, чтобы испустить победный клич, но, случайно взглянув на отверстие вверху, ведущее в храм, где приносятся человеческие жертвы, передумал.

Девушка, во время борьбы мужчин парализованная страхом, начинала сознавать своё положение и соображать, что, избавившись от лап безумного, она попала в руки человека, которого собиралась только что убить. Она искала глазами, куда бы ей скрыться.

Зияющее отверстие тёмного коридора было недалеко, но, как только она хотела броситься туда, человек-обезьяна одним прыжком очутился возле неё и положил руку ей на плечо.

— Погоди! — сказал Тарзан от обезьян на языке племени Керчака.

Девушка изумлённо взглянула на него.

— Кто ты? — шепнула она, — что говоришь языком первого человека?

— Я Тарзан от обезьян, — ответил он на жаргоне антропоидов.

— Что тебе надо от меня? — продолжала она. — С какой целью ты спас меня от Та?

— Я не мог допустить, чтобы убивали на моих глазах женщину.

И ещё на несколько вопросов пришлось ему ответить ей.

— Но что же ты хочешь сделать со мной теперь? — продолжала она расспрашивать.

— Ничего, но ты могла бы кое-что сделать для меня: ты могла бы вывести меня отсюда на свободу. — Он упомянул об этом, совершенно не рассчитывая на успех. Он был уверен, что жертвоприношение возобновится с того самого места, на каком было прервано, поскольку это зависит от верховной жрицы. Но зато они найдут, вероятно, что Тарзан от обезьян, не связанный и с длинным кинжалом в руках, будет жертвой значительно менее покорной, чем был Тарзан, связанный и обезоруженный.

Девушка, прежде чем заговорить, смотрела на него некоторое время молча.

— Ты удивительный человек, такой человек, которого я мечтала встретить, ещё когда была ребёнком. Такой, какими были, верно, предки нашего народа, великая раса, построившая этот мощный город в самом сердце дикой страны для того, чтобы из недр земли извлекать те сказочные богатства, ради которых они отказались от своей далёкой цивилизации.

Я не могу понять, прежде всего, почему ты меня спас, и не могу понять, почему теперь, когда я в твоих руках, ты не мстишь мне за то, что я приговорила тебя к смерти, что я чуть было не убила тебя собственной рукой.

— Должно быть, ты только следовала предписаниям своей религии, — отвечал Тарзан. — Как бы я ни смотрел на вашу веру, я не могу осуждать тебя. Но кто вы такие? К какому народу я попал?

— Я — Лэ, верховная жрица храма солнца в городе Опар. Все мы потомки людей, явившихся в этот дикий мир в поисках золота, более десяти тысяч лет тому назад. Города их были расположены на всём пространстве от великого моря Восходящего Солнца до великого моря, в которое солнце опускается ночью, чтоб освежить своё пламенеющее чело. Они были очень богаты и могущественны, но в здешних роскошных дворцах они проживали всего несколько месяцев в году. Остальное время они жили в своей родной стране, далеко, далеко к северу.

Много кораблей прошло взад и вперёд между этим новым миром и старым. В дождливые месяцы здесь мало кто оставался, только те, что наблюдали за работой чёрных рабов в рудниках, да торговцы, которые снабжали их всем необходимым, и солдаты, охранявшие рудники и города.

Вот однажды и разразилась беда. Когда пришло время возвращаться тем тысячам, что всё здесь создавали, не приехал никто. Ждали недели. Выслали галеру, чтобы узнать, почему не едет никто, но, хотя галера проездила много месяцев, она не нашла никаких следов той могучей страны, где бесконечное число веков тому назад родилась наша древняя цивилизация, страна эта опустилась на дно морское.

С этого дня начался упадок нашего народа. Несчастные и потерявшие мужество люди скоро сделались жертвами чёрных орд с севера и с юга. Один за другим города оставлялись или разграблялись. Наконец, последние остатки народа вынуждены были искать убежища в этой сильной горной крепости. Исчезли мало-помалу наша мощь, наша культура, сократилось число, угас интеллект, и сейчас мы всего только небольшое племя диких обезьян.

И в самом деле, целые века уже обезьяны живут вместе с нами. Мы зовём их первыми людьми, мы говорим на их языке так же охотно, как на нашем, и только в религиозных обрядах мы стараемся сохранить наш материнский язык. Но пройдёт время — и он забудется, и мы не будем знать другого языка, кроме языка обезьян; пройдёт время, и мы не будем больше изгонять из своей среды тех, кто вступает в союз с обезьянами, и так мы спустимся до тех самых животных, от которых много веков тому назад произошли наши предки.

— Но почему ты сама человечней других? — спросил человек.

— По некоторым причинам женщины наши вообще не так быстро возвращаются в первобытное состояние. Потому, может быть, что в момент катастрофы здесь оставались мужчины только низшего типа, тогда как храмы были переполнены благородными дочерьми нашей расы. Мой род больше других сохранил признаки культурности, потому что с незапамятных времён из него выходили верховные жрицы. Это звание передавалось по наследству от матери к дочери. И в мужья нам выбирали самых благородных мужчин в стране. Самый совершенный духовно и физически человек делается мужем верховной жрицы.

— Судя по джентльменам, которых я видел наверху, — усмехнулся Тарзан, — особого затруднения в выборе быть не может.

Девушка посмотрела на него.

— Не кощунствуй, — сказала она. — Они очень святые люди. Они -жрецы.

— Значит, есть другие, которые выглядят получше? — спросил он.

— А другие все уродливей жрецов, — отвечала она. Тарзан содрогнулся при мысли о её судьбе, потому что даже при слабом освещении, царившем в подвале, хотелось любоваться её красотой.

— Так как же относительно меня? — спросил он вдруг. — Отпустишь ты меня на свободу?

— Тебя выбрал для себя пламенеющий бог, — отвечала она торжественно. — Даже не в моей власти спасти тебя… если они снова найдут тебя. Но я не хочу, чтобы они нашли тебя. Ты спас мне жизнь. Я отплачу тебе тем же. Это будет нелегко. Пройдёт, может быть, несколько дней, но, в конце концов, я думаю, мне удастся-таки вывести тебя за стены города. Пойдём, они скоро начнут разыскивать меня, и, если найдут нас вместе, мы пропали оба: они убьют меня, если решат, что я изменила моему богу.

— Тогда ты не должна рисковать, — быстро сказал он. — Я вернусь в храм, и, если мне удастся силой пробить себе путь на свободу, ты будешь вне подозрений.

Но она об этом и слышать не хотела и, наконец, убедила его следовать за ней, сказав, что она и без того пробыла в подвале слишком долго, чтобы не возбудить подозрений, если они вместе вернутся в храм.

— Я спрячу тебя и вернусь одна, — объяснила она. — И скажу, что долго лежала в беспамятстве после того, как ты убил Та, и потому не знаю, каким образом ты бежал.

И она провела его извилистыми мрачными коридорами в небольшую комнату, в которую свет проникал только через каменную решётку в потолке.

— Это комната Мёртвых, — сказала она. — Никто не станет искать тебя здесь, они побоятся. Я вернусь, когда стемнеет, а до тех пор придумаю, как освободить тебя.

Она ушла, и Тарзан от обезьян остался один в комнате Мёртвых под давно умершим городом Опар.


Оглавление Начало Продолжение 1 Продолжение 2 Продолжение 3 Окончание
[На главную] [Алфавитный указатель] [Буква «Б»] [Берроуз Эдгар]

Если Вы заметили ошибки, опечатки, или у вас есть что сказать по поводу или без оного — емалируйте сюда.

Rambler's
Top100 Рейтинг@Mail.ru
X