Rambler's
Top100
Приключения.
[На главную] [Алфавитный указатель] [Буква «Б»] [Берроуз Эдгар]

Эдгар Берроуз
Возвращение в джунгли

Продолжение 2

Оглавление Начало Продолжение 1 Продолжение 2 Продолжение 3 Окончание

XI. Джон Кальдуэлл из Лондона

Когда Нума «эль адреа» метнулся, широко раздвинув лапы и выпустив когти, он рассчитывал, что и этот жалкий человек будет такой же лёгкой добычей, как многие другие, которые раньше попадались ему на пути. Человек, на его взгляд, — неуклюжее, медлительное, беззащитное творение, — он не заслуживает уважения.

Но на этот раз оказалось, что судьба свела его с существом, таким же проворным и быстрым, как он сам. Когда тело его ударилось о то место, где только что стоял человек, того там уже не было.

Наблюдающая девушка окаменела от изумления, видя, как легко этот согнувшийся человек ускользнул от страшных когтей. А теперь, о Аллах! Он обежал «эль адреа» раньше, чем зверь успел повернуться, и схватил его за гриву. Лев вздыбился, как лошадь, Тарзан этого, очевидно, ожидал и приготовился. Мощная рука охватила горло зверя под чёрной гривой, и раз, два, десятки раз острое лезвие вонзилось повыше плеча.

Бешено прыгал Нума, страшным рёвом боли и ярости оглашал горы, но не мог сбросить с себя гиганта, уцепившегося сзади, и не мог задеть его ни когтями, ни клыками. Жизнь быстро покидала «большеголового царя». Он был мёртв, когда Тарзан от обезьян разжал руки и стал на ноги. И тогда дочь пустыни услышала то, что испугало её больше, чем даже появление «эль адреа».

Человек поставил ногу на труп убитого зверя и, подняв красивое лицо к луне, испустил самый страшный крик, какой когда-либо долетал до её ушей.

С лёгким испуганным возгласом она отшатнулась от него, подумав, что напряжение борьбы свело его с ума. Когда последние отзвуки последних нот боевого клича замерли вдали, человек опустил глаза, и взгляд его остановился на девушке.

Тотчас лицо у него осветилось ласковой улыбкой, свидетельствующей о том, что он вполне здоров, и девушка ещё раз облегчённо перевела дух и улыбнулась в ответ.

— Что вы за человек? — спросила она. — То, что вы сделали, неслыханно. Я и сейчас не могу поверить, чтобы человек, вооружённый только ножом, мог бороться один на один с «эль адреа» и победить его, оставшись невредимым! А этот нечеловеческий крик!

Тарзан покраснел. — Я забываю иногда, — сказал он, — что я цивилизованный человек. Когда я убиваю, я превращаюсь в другое существо. — Он ничего не прибавил больше, потому что ему всегда казалось, что женщина не может смотреть без отвращения на того, кто так недалеко ещё ушёл от зверя.

Они вместе продолжали путь. Прошёл час после восхода солнца, когда они снова вступили в пустыню, спустившись с гор. Около небольшого ручейка паслись лошади девушки. Они направлялись домой и, успокоившись, начали кормиться.

Тарзан и девушка без труда поймали их и поскакали пустыней к «дуару» шейха Кадур бен Садена.

Не было никаких признаков погони, и часов в девять они спокойно добрались до места назначения. Шейх только что перед тем вернулся. Он был вне себя от горя, не застав дочери, так как думал, что её опять похитили грабители, и с пятьюдесятью верховыми собирался ехать на поиски, когда Тарзан и девушка въехали в «дуар».

Его радость при виде дочери и благодарность к Тарзану, охранившему её от всех опасностей этой ночи, были безграничны, также как и удовольствие от того, что она вовремя подоспела на помощь человеку, которому уже однажды обязана была жизнью.

Кадур бен Саден не пренебрегал никакими знаками внимания, которые могли бы выразить его уважение и дружеское расположение к человеку-обезьяне. Когда девушка рассказала, как Тарзан убил «эль адреа», его окружила толпа арабов, благоговейно на него взиравших, — трудно было представить себе более верный способ заслужить их уважение и восхищение.

Старый шейх настаивал, чтобы Тарзан оставался у него неопределённое время. Он даже хотел принять его в племя, и одно время человек-обезьяна наполовину решился принять его предложение и остаться жить с этим диким народом, которого он понимал и который понимал его. Его дружба с девушкой немало побуждала его к такому решению.

Будь она мужчиной, рассуждал Тарзан, он не колебался бы, потому что был бы друг ему по душе, с которым он мог бы скакать по пустыне и охотиться вволю. Но сейчас им мешали бы всякие условности, которые соблюдаются дикими кочевниками пустыни строже, чем их более цивилизованными братьями и сёстрами городов. А скоро её выдали бы замуж за одного из этих смуглых воинов, и дружбе их настал бы конец. Он порешил отказаться от предложения шейха, но прогостил у него неделю.

Кадур бен Саден и пятьдесят воинов в белых бурнусах проводили его до Бу-Саада. Перед отъездом их из «дуара» шейха, девушка пришла проститься с Тарзаном.

— Я молилась, чтобы вы остались с нами, — сказала она, когда он, нагнувшись с седла, протянул ей руку, — а теперь я буду молиться, чтобы вы вернулись.

Печально глядели её красивые глаза, и уголки губ трогательно опустились. Тарзан был тронут.

— Кто знает? — и с этими словами он повернул лошадь и поскакал вслед арабам.

Не доезжая до Бу-Саада, он простился с Кадур бен Саденом и его людьми, потому что хотел возможно незаметнее проникнуть в город. Шейх вполне согласился с ним, когда услышал его мотивы. Арабы должны были въехать первыми, ничего о нём не упоминая, а Тарзан — позже, один, и сразу отправиться на плохонький туземный постоялый двор.

Он добрался туда в сумерках, действительно никем не замеченный. Пообедав с Кадур бен Саденом как его гость, он кружным путём прошёл в свой прежний отель, вошёл с «чёрного хода», разыскал хозяина, который был очень изумлён при виде его.

Да, письма есть; он сейчас принесёт их. Хорошо, он ничего никому не скажет о возвращении мсье. Он скоро вернулся с пачкой писем. Одно из них заключало в себе приказ отложить своё настоящее дело и спешить в Канштадт первым пароходом, на который удастся попасть. Дальнейшие инструкции он найдёт на месте, у другого агента, адрес и имя которого прилагались. Коротко, но ясно. Тарзан принял меры, чтобы выехать из Бу-Саада на следующий день утром. Затем он отправился к капитану Жерару, который, по словам хозяина гостиницы, накануне вернулся в город со своим отрядом.

Он застал этого офицера у себя на квартире. Жерар выразил удивление и искреннее удовольствие, увидев Тарзана живым и невредимым.

— Когда лейтенант Жернуа вернулся и доложил, что не нашёл вас на том месте, где вы захотели переждать, пока отряд будет обследовать горы, я очень встревожился. Мы несколько дней обыскивали горы. Потом дошли слухи, что вас растерзал лев. В доказательство нам доставили ваше ружьё. Лошадь ваша вернулась в лагерь на другой день после вашего исчезновения. Сомнений быть не могло. Лейтенант Жернуа был убит горем, он считал себя виновным. Он взял на себя руководство поисками, и он же нашёл араба с вашим ружьём. Он будет очень обрадован, узнав, что вы живы.

— Вряд ли, — усмехнулся хмуро Тарзан.

— Он сейчас в городе, а то я послал бы за ним, — продолжал капитан Жерар. — Но я сообщу ему, как только он вернётся.

Капитан остался в уверенности, что Тарзан заблудился и в конце концов вышел к «дуару» Кадур бен Садена, который и проводил его до Бу-Саада. Тарзан как можно скорее распрощался с офицером и поспешил обратно в город. На постоялом дворе он получил от Кадур бен Садена интересные сведения, касающиеся белого человека с чёрной бородой, переодевающегося арабом. У него недавно была повреждена кисть руки, некоторое время его не было в Бу-Сааде, но теперь он вернулся. Тарзан узнал, где он скрывается, и направился прямо туда.

Он пробирался ощупью грязными, узкими, совершенно тёмными проходами и поднялся по расшатанной лестнице, в конце которой была дверь и маленькое окошечко без стёкол. Окно было высоко, под самым потолком глинобитного здания. Тарзан едва мог достать до подоконника. Он медленно приподнялся на руках и заглянул внутрь. Комната была освещена, и у стола сидели Роков и Жернуа. Говорил Жернуа.

— Роков, вы — дьявол! Вы преследовали меня, пока я не утратил последние проблески чести. Вы довели меня до убийства, потому что кровь этого человека, Тарзана, на мне. Если бы не то, что другой негодяй, Павлов, тоже знает мою тайну, я сегодня же убил бы вас, вот этими самыми руками.

Роков засмеялся. — Вы бы этого не сделали, дорогой лейтенант, -сказал он. — Как только стало бы известно о том, что я убит, наш милый Алексей немедленно представил бы военному министерству все данные по делу, которое вы так тщательно хотите скрыть, и, сверх того, возбудил бы дело по обвинению вас в убийстве Рокова. Будьте же разумны, я ваш лучший друг. Разве я не защищал вашу честь, как свою собственную?

Жернуа оскалил зубы и выбранился.

— Ещё одна небольшая сумма, — продолжал Роков, — и бумаги, какие мне нужны, и, даю вам слово, я не потребую больше от вас ни единого цента и никаких сведений.

— И вполне резонно, — проворчал Жернуа. — У меня не останется больше ни одного цента и никаких стоящих военных сведений. Вы должны бы платить мне за информирование, а не брать у меня деньги.

— Я плачу вам, держа язык за зубами, — возразил Роков. — Однако покончим с этим. Да или нет? Даю вам три минуты на размышление. Если вы не согласитесь, ваше начальство получит сегодня же сообщение, и тогда — участь Дрейфуса, с той только разницей, что Дрейфус пострадал невинно.

Несколько мгновений Жернуа просидел, понурив голову. Потом поднялся и вынул из кармана две бумаги.

— Вот, — сказал он безнадёжно, — я приготовил их, потому что знал, что у меня нет другого выхода, — и протянул их русскому.

Жестокое лицо Рокова просияло злорадной улыбкой. Он схватил бумаги.

— Вы хорошо сделали, Жернуа, — сказал он. — Я больше не стану вас беспокоить, разве если вы накопите ещё денег или новые сведения, — и он захохотал.

— Никогда больше, собака! — взвизгнул Жернуа. — В следующий раз я убью вас. Я был близок к этому сегодня. Я целый час сидел у себя за столом с этими двумя бумагами и заряженным револьвером перед собой. Я не знал, что из двух мне захватить с собой. Вы были близки к смерти сегодня, Роков, не искушайте судьбы в другой раз.

Жернуа поднялся, Тарзан едва успел спрыгнуть на площадку и прижаться в тени, подальше от дверей. Двери тотчас распахнулись, вышел Жернуа, за ним Роков. Оба молчали. Жернуа сделал несколько шагов вниз по лестнице, остановился, повернул и поднялся на несколько ступенек.

Тарзан знал, что его присутствие неизбежно должно быть обнаружено. Роков всё ещё стоял на пороге комнаты, но смотрел он мимо него, по направлению к Жернуа. Потом офицер, видимо, передумал и снова начал спускаться по лестнице. Тарзан слышал, как Роков облегчённо вздохнул. Русский вернулся в комнату и захлопнул дверь.

Тарзан выждал, пока Жернуа не удалился достаточно, толкнул дверь и вошёл в комнату. Он был подле Рокова прежде, нежели тот успел подняться со стула, на котором сидел у стола, рассматривая бумаги. Увидав человека-обезьяну, он побледнел, как полотно.

— Вы! — с трудом проговорил он.

— Я! — отвечал Тарзан.

— Что вам надо? — прошептал Роков, не выдержав взгляд человека-обезьяны. — Вы пришли убить меня? Этого нельзя. Они гильотинируют вас. Вы не смеете.

— Я могу убить вас, Роков, — возразил Тарзан, — потому что никто не знает, что вы здесь, никто не знает, что я здесь, а Павлов расскажет, что это сделал Жернуа. Я слышал, как вы это только что говорили. Но для меня это не важно, Роков. Не важно, чтобы не знали, что я вас убил, — за всякую кару я был бы вознаграждён тем удовольствием, которое это мне доставило бы. Вы самый презренный трус и негодяй, о каком я когда-либо слышал. Мне было бы очень приятно убить вас. — И Тарзан подошёл ближе.

Нервы Рокова были натянуты до последней степени. Он с криком бросился к соседней комнате, но человек-обезьяна настиг его на полпути и свалил на пол. Железные пальцы искали его горла, и трус визжал, как поросёнок, которого режут, пока не оборвался голос. Потом человек-обезьяна поднял его на ноги, не переставая душить. Русский тщетно пытался вырваться — он был беспомощным ребёнком в мощных руках Тарзана от обезьян.

Тарзан посадил его на стул и задолго до того, как могла бы наступить смерть, разжал пальцы. Когда у Рокова прошёл приступ кашля, Тарзан опять заговорил с ним.

— Я дал вам попробовать, что такое смерть, — сказал он. — Но я не убью вас на этот раз. Я щажу вас только ради очень хорошей женщины, которая имела несчастье родиться от одной матери с вами. Но я щажу вас в последний раз. Если я услышу когда-нибудь, что вы причиняете неприятность ей или её мужу, если вы будете снова надоедать мне, если я услышу, что вы вернулись во Францию или появились в каких-нибудь французских владениях, я поставлю себе целью разыскать вас и додушить до конца. — После этого он обернулся к столу и взял лежащие на нём бумаги. Роков замер в ужасе.

Тарзан заглянул в бумаги. Он был поражён сведениями, которые в них заключались. Роков успел прочесть кое-что, но Тарзан понимал, что невозможно запомнить цифры, которые, главным образом, и представляли интерес для враждебной державы.

— Это заинтересует генеральный штаб, — сказал он, опуская бумаги в карман.

Роков зарычал, но не решился выбраниться вслух. На другой день Тарзан отправился на север — к Буире и Алжиру. Когда он проезжал мимо гостиницы, на веранде стоял лейтенант Жернуа. При виде Тарзана он стал белее мела. Человек-обезьяна охотно избежал бы встречи, но делать было нечего. Поравнявшись, он поклонился. Жернуа ответил машинально, но широко раскрытые глаза, в которых ничего не было, кроме ужаса, проводили всадника.

В Сиди-Аиссе Тарзан встретил французского офицера, с которым познакомился при первом своём пребывании там.

— Вы рано выехали из Бу-Саада, — спросил офицер, — и верно не слыхали о несчастном Жернуа?

— Его-то я и видел последним, уезжая, — отвечал Тарзан. — А что такое?

— Он умер. Застрелился часов в восемь утра. Через два дня Тарзан приехал в Алжир и узнал, что ему придётся прождать два дня парохода, идущего на Канштадт. Он составил подробный отчёт о своём путешествии. Но забранных у Рокова бумаг к нему не приложил, так как боялся выпустить их из рук, пока не будет уполномочен передать их другому агенту или самому отвести в Париж. Когда Тарзан садился на пароход после долгого, как ему показалось, ожидания, на него смотрели с верхней палубы двое мужчин, изысканно одетых и гладко выбритых. У более высокого были пепельные волосы, но очень чёрные брови. Позже они повстречались Тарзану на палубе, но один из них быстро отозвал другого, чтобы показать ему что-то на море, и они отвернули лица от Тарзана: он не успел рассмотреть их, да и не обратил на них никакого внимания.

Следуя полученным инструкциям, Тарзан записался на пароход под вымышленным именем Джона Кальдуэлла из Лондона. Ему была неясна причина, он чувствовал себя стеснённым и задумался над тем, что ожидает его в Канштадте.

— По крайней мере, — думал он, — я отделался от Рокова, хвала создателю! Он начинал надоедать мне. Уж не начинаю ли я в самом деле цивилизовываться, что у меня появляются нервы? С ним не мудрено, — он играет нечисто. Никогда не знаешь, откуда ждать удара. Вот если бы Нума-лев уговорил Тантора-слона и Гисту-змею соединиться с ним, чтобы убить меня, — я не знал бы, когда, кто и где нападёт на меня следующий раз. Но звери благороднее людей, они не снисходят до трусливых интриг.

Вечером в этот день Тарзан имел своей соседкой молодую женщину, сидящую по левую руку капитана, который и познакомил их.

Мисс Стронг! Где он слышал раньше это имя? Мать девушки помогла ему, назвав дочь Газель.

Газель Стронг! Какие воспоминания связаны с этим именем! Письмо к ней, написанное красивым почерком Джэн Портер, было для него первой вестью от женщины, которую он любил. Как живо он помнит ту ночь, когда он выкрал его с конторки хижины своего давно умершего отца, где Джэн Портер писала до поздней ночи, в то время, как он, сгорбившись, сидел снаружи в темноте. В какой ужас пришла бы она тогда, если бы знала, что зверь джунглей тут, под окном, следит за каждым её движением.

Так это Газель Стронг! — лучшая подруга Джэн Портер!

XII. Суда, которые встречаются

Вернёмся несколько назад, на маленькую, ветрам открытую платформу железнодорожной станции северного Висконсина. Низко висит над окрестностями дым от лесных пожаров, разъедая глаза маленькой группе из шести человек, ожидающих поезд, который должен увезти их на юг.

Профессор Архимед К. Портер ходит взад и вперёд, заложив руки за полы длинного сюртука, под охраной заботливых взглядов своего верного и неутомимого секретаря, м-ра Самуэля Т. Филандера, который за несколько последних минут уже дважды возвращал рассеянного профессора, когда тот, перешагнув через полотно, направлялся к близлежащему болоту.

Джэн Портер, дочь профессора, поддерживает натянутый и вялый разговор с Вильямом Сесилем Клейтоном и с Тарзаном от обезьян. Всего несколько минут тому назад в маленьком зале ожидания прозвучали слова любви и отречения, которые отняли жизнь и счастье у двух из шестерых, но не у Вильяма Сесиля Клейтона, лорда Грейстока.

Позади мисс Портер — матерински заботливая Эсмеральда. Она счастлива, ведь она возвращается в свой любимый Мэриленд! Она уже видит сквозь облако дыма смутные очертания подходящего поезда и огни локомотива. Мужчины начинают собирать багаж. Вдруг Клейтон восклицает:

— Да ведь я оставил свой плащ в зале ожидания, — и спешит за ним.

— Прощайте, Джэн, — говорит Тарзан, протягивая руку. — Да благословит вас бог!

— Прощайте, — едва слышно отвечает девушка, — и постарайтесь забыть меня, — нет, только не это, я не могла бы с этим примириться…

— Нечего бояться этого, милая, — отвечает он. — Я благодарил бы создателя, если бы мог забыть. Легче было бы жить, чем с этой постоянной мыслью о том, что могло бы быть… Вы будете счастливы. Вы скажете остальным, что я решил отвезти автомобиль в Нью-Йорк — я не в силах прощаться с Клейтоном. Я буду вспоминать его тепло, но боюсь, во мне слишком много зверя, чтобы меня можно было долго оставлять вместе с тем, кто стал между мною и единственным человеком во всём мире, который мне нужен.

Когда Клейтон вошёл в зал ожидания за своим плащом, он увидел на полу телеграфный бланк. Он нагнулся, поднял его, думая, что кто-нибудь обронил его нечаянно. Бросив беглый взгляд, он вдруг забыл и о своём плаще, и о подходящем поезде, обо всём на свете, кроме этого маленького кусочка жёлтой бумаги, который он держал в руке. Он дважды перечёл, прежде чем схватил всё значение этого известия для самого себя.

Когда он нагибался за телеграммой, он был ещё английским лордом, гордым и богатым владельцем обширных поместий, — когда он прочёл её, миг спустя, — он знал, что он нищий, без титула и денег. То была телеграмма д'Арно Тарзану:

«Отпечатками пальцев установлено вы Грейсток. Поздравляю. д'Арно».

Клейтон зашатался, как смертельно раненый. И вдруг услышал, что его зовут — поезд остановился у маленькой платформы. Как во сне, он забрал свой плащ и выбежал. Он скажет им о телеграмме в поезде. Был уже дан второй свисток, когда он выбежал на платформу. Компания столпилась на площадке пульмановского вагона, торопя его. Прошло минут пять, пока они уселись по своим местам, и только тогда Клейтон увидел, что с ними нет Тарзана.

— Где Тарзан? — спросил он Джэн Портер. — В другом вагоне?

— Нет, — отвечала она, — в последнюю минуту он решил отвезти свой автомобиль в Нью-Йорк. Ему хочется увидеть в Америке больше, чем можно рассмотреть из окна вагона. Ведь он возвращается во Францию.

Клейтон промолчал. Он искал слова, чтобы рассказать Джэн Портер о несчастье, которое свалилось на него и на неё. Как это подействует на неё? Согласится ли она всё-таки выйти за него и быть просто мистрис Клейтон? И вдруг он понял, какой страшной жертвы требует судьба от одного из них. Потом выплыл вопрос: предъявит ли Тарзан свои права? Человек-обезьяна знал содержание телеграммы до того, как спокойно заявил, что матерью его была Кала, обезьяна, и тем отрёкся от всякого другого родства. Не сделал ли он это из любви к Джэн Портер?

Другого разумного объяснения быть не могло. А если так, не следует ли предположить, что он не станет предъявлять свои родовые права? И тогда в праве ли он, Вильям Сесиль Клейтон, идти наперекор его желаниям, мешать этому странному человеку принести себя в жертву? Если Тарзан от обезьян делает это ради счастья Джэн Портер, может ли он, Клейтон, которому она доверила свою судьбу, действовать в ущерб её интересам?

Он рассуждал таким образом до тех пор, пока первый великодушный импульс, побуждавший его тотчас объявить правду и отказаться от титула и владений в пользу законного собственника, был погребён под целой массой софистических соображений, удобных для его личных интересов. Но до конца поездки и некоторое время после того он был в дурном настроении и выведен из равновесия.

Через несколько дней по приезде в Балтимор Клейтон заговорил с Джэн о свадьбе, прося её ускорить день.

— Что вы понимаете под словом «ускорить»? — спросила она.

— Ближайшие дни. Мне надо сейчас же выехать в Англию. Я хотел бы выехать вместе с вами, дорогая.

— Я не могу собраться так скоро, — запротестовала Джэн. — Мне нужен месяц, по крайней мере.

Она обрадовалась, подумав, что дела, отзывающие его в Англию, могут затянуться, и свадьба отодвинется. Она заключила невыгодную сделку, но хотела честно выполнить свою роль до конца, как бы она ни была для неё горька, и всё-таки, если отсрочка радовала её, на то были вполне извинительные причины, она это прекрасно сознавала. Его ответ разочаровал её.

— Хорошо, Джэн, — сказал он. — Я отложу поездку в Англию на месяц, и тогда мы поедем вместе.

Но когда месяц истекал, она нашла новый предлог для отсрочки, и, наконец, Клейтон, обескураженный и сомневающийся, вынужден был уехать в Англию один.

Письма, которыми они затем обменялись, не приблизили Клейтона к осуществлению его надежд, и он написал в конце концов профессору Портеру, прося его похлопотать. Старик всегда был благосклонен к нему и одобрил этот союз. Клейтон ему нравился, а как представитель старинной южно-американской семьи, он придавал скорей преувеличенное значение преимуществам титула, которые так мало ценила или совсем почти не ценила его дочь.

Клейтон уговаривал профессора согласиться приехать погостить к нему в Лондон, вместе с м-ром Филандером, Эсмеральдой, со всеми. Молодой человек думал, что в Англии, вдали от обычной обстановки, Джэн не так будет пугаться того шага, который она никак не решается сделать.

В тот же вечер, когда профессор Портер получил письмо Клейтона, он объявил, что они уезжают в Лондон на будущей неделе.

Но и в Лондоне с Джэн было не легче справиться, чем в Балтиморе. Она находила один предлог за другим, а когда, наконец, лорд Теннингтон пригласил всю компанию проехаться на его яхте вокруг Африки, она с восторгом ухватилась за эту мысль, но категорически отказалась обвенчаться до возвращения в Лондон. На поездку должно было уйти около года, так как предполагалось останавливаться на неопределённое время в различных интересных местах, и Клейтон в душе проклинал Теннингтона за его затею.

По плану лорда Теннингтона они должны были объездить Средиземное море, а потом Красным морем и Индийским океаном проехать вдоль восточного берега Африки, заходя во все интересные порты.

Таким образом, в один прекрасный день, два судна шли Гибралтарским проливом. То, что поменьше, лёгкая белая яхта, спешило на восток, и на палубе сидела молодая женщина, устремив печальные глаза на усыпанный бриллиантами медальон, который она держала в руках. Мыслями она унеслась далеко, в чащу тропических джунглей, где сквозь густую листву слабо пробивался солнечный свет, и сердце тянулось мыслям вослед.

Она старалась угадать, вернулся ли в дикие леса человек, который подарил ей эту красивую безделушку, значащую для него гораздо больше, чем то, во сколько она могла быть оценена.

На палубе большего судна, пассажирского парохода, направлявшегося на запад, этот самый человек сидел подле другой молодой женщины, и они болтали, строя предположения относительно изящного судёнышка, грациозно скользившего по едва подёрнутому рябью морю.

Когда яхта прошла, мужчина вернулся к прерванному её появлением разговору:

— Да, — говорил он, — я очень люблю Америку, а значит люблю и американцев, потому что каждая страна — это то, что из неё сделал народ. Я встречался там с очень приятными людьми. Я помню одну семью из вашего же города, мисс Стронг, которая мне особенно понравилась — профессор Портер и его дочь.

— Джэн Портер! — воскликнула девушка. — Вы хотите сказать, что знакомы с Джэн Портер? Но ведь у меня нет лучше друга во всём мире. Мы росли вместе, мы знаем друг друга целые века.

— В самом деле? — засмеялся он. — Трудно в этом убедить человека, который видел вас обеих…

— Ну, я поправлюсь, — согласилась она со смехом. — Мы знали друг друга два века — её и мой. Но, в самом деле, мы любим друг друга, как сёстры, и у меня сердце разрывается, когда я думаю, что скоро потеряю её.

— Потеряете её? — воскликнул Тарзан. — Что вы хотите этим сказать? Ах, да, понимаю. Вы хотите сказать, что теперь, когда она вышла замуж и живёт в Англии, вы редко будете встречаться с ней?

— Да, — отвечала она. — И самое грустное то, что она выходит замуж не за того, кого любит. О, это ужасно! Выйти замуж из чувства долга. Я нахожу, что это дурно, я так ей и сказала, и хотя только я одна, кроме ближайших родственников, должна была быть на свадьбе, я просила её не звать меня — я не хотела присутствовать на такой свадьбе — это насмешка! Но Джэн такая положительная! Она уверила себя, что это единственно возможный благородный выход, и ничто не могло бы помешать ей выйти за лорда Грейстока, разве он умер бы или сам отказался!

— Меня это очень огорчает, — сказал Тарзан.

— А я огорчена за человека, которого она любит, — продолжала девушка, — потому что и он любит её. Я с ним никогда не встречалась, но, судя по рассказам Джэн, это необыкновенный человек. По-видимому, он родился в африканских джунглях, и воспитала его свирепая, человекообразная обезьяна. Он ни разу не видел белого человека до того, как профессор Портер и его спутники были высажены пиратами на берег, у самого порога его крохотной хижины. Он спасал их от всевозможных страшных зверей и выполнял самые невообразимые подвиги, а в довершение всего влюбился в Джэн, а она в него, хотя она сама об этом не подозревала до тех пор, пока не дала слово лорду Грейстоку!

— Замечательно! — пробормотал Тарзан, тщетно напрягая мозги, чтобы придумать новую тему для разговора. Он любил, когда Газель Стронг рассказывала о Джэн, но неловко было слушать её рассуждения о себе самом. На его счастье к ним присоединилась мать девушки, и разговор сделался общим.

Следующие дни протекли безо всяких инцидентов. Море было спокойно, небо ясно. Пароход, не останавливаясь, шёл на юг. Тарзан проводил тихие часы с мисс Стронг и её матерью; они читали, сидя на палубе, беседовали, делали снимки фотоаппаратом мисс Стронг, а после захода солнца гуляли.

Как-то Тарзан застал мисс Стронг беседующей с каким-то незнакомцем, которого он до сих пор не видел. Когда Тарзан подошёл к ним, незнакомец откланялся девушке и хотел отойти.

— Погодите, мсье Тюран, — сказала мисс Стронг. — Надо познакомить вас с м-ром Кальдуэллом.

Мужчины пожали друг другу руки. Взглянув в глаза г. Тюрану, Тарзан удивился — до чего знакомо ему их выражение.

— Я имел уже честь встречаться с вами, я в этом уверен, — сказал Тарзан, — но при каких обстоятельствах — не припомню.

Мсье Тюран был, видимо, смущён.

— Не скажу, мсье, — возразил он. — Возможно. У меня у самого иногда появлялось такое ощущение при встрече с незнакомыми людьми.

— Мсье Тюран разъяснил мне некоторые тайны мореплавания, — пояснила девушка.

Тарзан мало внимания обратил на то, что говорилось затем, он старался вспомнить, где встречался раньше с этим человеком. Ясно, что это было при исключительных обстоятельствах. В это время солнце подобралось к ним, и мисс Стронг попросила мсье Тюрана отодвинуть её кресло в тень. Тарзан смотрел на него в это время и заметил, как неловко обращался он со стулом. Кисть левой руки была у него неподвижна. Этого признака было достаточно, несколько ассоциаций восстановили всю связь.

Мсье Тюран искал предлога, чтобы грациозно удалиться. Он воспользовался перерывом в разговоре, вызванном переменой мест, и откланялся. Низко поклонившись мисс Стронг и кивнув Тарзану, он отошёл от них.

— Одну минуту, — сказал Тарзан, — пусть мисс Стронг извинит меня, я хочу проводить вас. Я вернусь через несколько минут, мисс Стронг.

Мсье Тюран чувствовал себя, видимо, не по себе. Когда они отошли настолько, что девушке не было их видно, Тарзан остановился и опустил на его плечо тяжёлую руку.

— Какую игру вы ведёте сейчас, Роков? — спросил он.

— Я уезжаю из Франции, как обещал вам, — возразил тот угрюмо.

— Это-то я вижу, — продолжал Тарзан, — но я настолько хорошо знаю вас, что мне трудно поверить, будто простая случайность свела нас на одном пароходе. Если бы я даже склонен был верить этому, то сам факт вашей гримировки достаточно показателен.

— Что ж, — проворчал Роков, пожимая плечами, — не знаю, что вы сможете сделать. Пароход этот под английским флагом. Я имею такое же право быть на нём, как и вы, а, судя по тому, что вы записаны под чужим именем, пожалуй, и больше права.

— Не будем спорить, Роков. Я хотел только предупредить вас, чтобы вы держались подальше от мисс Стронг, она порядочная женщина.

Роков побагровел.

— Если вы не послушаетесь меня, — продолжал Тарзан, — я выброшу вас за борт. Не забывайте, что я лишь ищу предлога. — С этими словами он повернулся на каблуках и отошёл от Рокова, которого от ярости била дрожь.

В течение нескольких дней он не встречал Рокова, но тот не дремал. Сидя с Павловым в своей каюте, он курил и бранился, грозил самой страшной местью.

— Я бы сбросил его за борт сегодня же, — кричал он, — если бы я был уверен, что он не держит при себе этих бумаг. Я не могу рисковать выбросить их в океан вместе с ним. Если бы ты не был таким трусливым болваном, Алексей, ты сумел бы проникнуть к нему в каюту и поискать документы.

Павлов улыбнулся:

— Говорят, вы — мозг нашей фирмы, дорогой Николай, — заявил он. — Почему бы вам не найти способа проникнуть в каюту м-ра Кальдуэлла?

Два часа спустя судьба была к ним благосклонна: Павлов, всё время выслеживающий, видел, как Тарзан вышел из комнаты, не заперев за собой дверей. Через пять минут Роков стоял настороже, чтобы дать сигнал, в случае появления Тарзана, а Павлов неслышно обыскивал чемоданы человека-обезьяны.

Он готов был бросить поиски, как вдруг заметил сюртук, который только что перед этим был на Тарзане. Миг — и он почувствовал под рукой пакет казённого образца. Быстро ознакомившись с его содержанием, он весь расплылся улыбкой.

После его ухода из каюты сам Тарзан не сказал бы, что кто-нибудь прикасался к его вещам, Павлов был мастер своего дела.

Когда у себя в каюте он передал пакет Рокову, тот позвонил и приказал лакею подать бутылку шампанского.

— Надо отпраздновать, дорогой Алексей, — сказал он.

— Повезло, Николай, — рассказывал Павлов. — Очевидно, документы эти всегда при нём; совершенно случайно он забыл переложить их, когда только что переодевался. Но что-то будет, когда он заметит пропажу! Боюсь, он сразу припишет её вам, раз знает, что вы на борту.

— Кого он будет подозревать — будет уже не важно… после сегодняшнего вечера… — отвечал Роков со скверной усмешкой.

В этот вечер, когда мисс Стронг спустилась к себе, Тарзан остановился у борта, глядя вдаль на воду. Он каждый вечер стоял так, иногда часами. И человек, который, не переставая, следил за ним с того самого момента, когда Тарзан в Алжире сел на пароход, знал его привычку.

И на этот раз те же глаза следили за ним. Вот ушёл с палубы последний праздношатающийся. Ночь была светлая, хотя и безлунная, все предметы на палубе были отчётливо видны.

Две фигуры отделились от тени кают и стали медленно подкрадываться сзади к человеку-обезьяне. Плеск волн о бока корабля, шум винта, стук машины заглушали едва слышные шаги.

Они совсем близко уже… Вот один поднял руку, как будто считая: раз, два, три! Оба негодяя разом бросились на свою жертву. Каждый схватил Тарзана от обезьян за одну ногу и, при всём его проворстве, не успел он оглянуться, как перевалился через низкий борт и полетел в Атлантический океан.

Газель Стронг смотрела в окошечко своей каюты на море. Вдруг тёмный предмет мелькнул перед её глазами, падая в море, очевидно, с верхней палубы. Он упал так быстро вниз, в тёмные воды, что она не успела разглядеть, что это такое, но это мог быть и человек. Она прислушалась, не раздастся ли всегда жуткий крик: «Человек за бортом!», — но никто не крикнул. Тихо было на судне вверху, тихо и внизу на воде.

Девушка решила, что кто-нибудь из команды просто выбросил мешок отбросов, и через несколько минут спокойно улеглась.

XIII. Крушение «Леди Алисы»

На следующее утро за завтраком место Тарзана не было занято. Мисс Стронг немножко удивилась, потому что м-р Кальдуэлл всегда ждал её и её мать, чтобы завтракать вместе с ними. Позже, когда она сидела на палубе, к ней подошёл г. Тюран и обменялся с ней несколькими словами. Он был, по-видимому, в прекрасном настроении и удивительно любезен. Когда он отошёл, мисс Стронг подумала, какой милый человек мсье Тюран.

День тянулся вяло. Ей недоставало спокойного общества м-ра Кальдуэлла, в нём было что-то, сразу понравившееся девушке. Он рассказывал так интересно о местах, где он бывал, о людях и обычаях, о диких зверях. И у него была странная манера всегда проводить параллели между дикими животными и цивилизованными людьми, манера, выдававшая, что он хорошо знает первых и верно, хотя не без некоторого цинизма, судит о вторых.

Когда перед обедом мсье Тюран опять остановился поболтать с ней, она обрадовалась маленькому разнообразию за весь скучный день. Но она начинала сильно недоумевать по поводу продолжающегося отсутствия м-ра Кальдуэлла и почему-то смутно ассоциировала его с испугавшим её ночью явлением. Она заговорила об этом с мсье Тюраном. Видел ли он м-ра Кальдуэлла сегодня? Нет. Почему?

— Его не было сегодня за завтраком, — говорила девушка. — Я не видела его со вчерашнего дня. Мсье Тюран выслушал очень внимательно.

— Я не имел удовольствия близко знать м-ра Кальдуэлла, — произнёс он, — но он показался мне очень почтенным джентльменом. Быть может, он заболел и не выходит из каюты. В этом не было бы ничего необычайного.

— Разумеется, — отвечала девушка, — но по какой-то непонятной причине у меня есть предчувствие, что с м-ром Кальдуэллом что-то неблагополучно. Странное ощущение — будто я знаю, что его нет на судне.

Мсье Тюран приятно засмеялся.

— Пощадите, дорогая мисс Стронг. Где же ему быть? Мы уже несколько дней не видим берегов.

— Конечно, это глупо с моей стороны, — соглашалась она. А потом: — не стану больше ломать себе голову, попробую узнать, где м-р Кальдуэлл, — и она подозвала проходившего мимо лакея.

— Это будет потруднее, пожалуй, чем ты воображаешь, милая девица, — подумал про себя г. Тюран, а вслух сказал: — Ну, разумеется.

— Найдите мне м-ра Кальдуэлла, пожалуйста, — сказала она слуге, — и скажите, что его продолжительное отсутствие начинает беспокоить его друзей.

— Вы очень любите м-ра Кальдуэлла? — спросил мсье Тюран.

— Он великолепен, — заявила девушка. — Мама совсем влюблена в него. Это один из тех людей, с которым чувствуешь себя, как за каменной стеной, ему нельзя не доверять.

Через несколько минут лакей вернулся и сообщил, что м-ра Кальдуэлла нет в его каюте.

— Я не мог найти его, мисс Стронг, — и — он заколебался, — я узнал, что он не ложился сегодня ночью. Я думаю, мне следует доложить об этом капитану…

— Ну, разумеется, — воскликнула мисс Стронг. — Я сама пойду с вами к капитану. Это ужасно! Я чувствую, случилось что-то страшное. Мои предчувствия меня не обманули.

Совсем перепуганная юная особа явилась несколько минут спустя вместе с лакеем к капитану. Он молча выслушал их рассказ, и тревожное выражение появилось у него на лице, когда слуга уверил его, что побывал уже повсюду, где мог бы быть пассажир.

— А вы уверены, мисс Стронг, что видели, как какое-то тело упало в воду ночью? — переспросил он.

— Не может быть ни малейшего сомнения, — подтвердила она. — Я не стала бы утверждать, что это был человек, не слышно было никакого крика. Но если м-ра Кальдуэлла нет на борту, я буду убеждена в том, что видела именно его падающим в воду.

Капитан приказал немедленно обыскать судно, с носа до кормы и сверху донизу, не пропустив ни одного уголка, ни одного чулана. Мисс Стронг ждала в капитанской каюте результатов поисков. Капитан задал ей ряд вопросов, но она ничего не могла сказать ему о пропавшем человеке, кроме того, что слышала от него самого за время их короткого знакомства на пароходе.

В первый раз она сама обратила внимание, как мало говорил ей м-р Кальдуэлл о самом себе и своей прошлой жизни. Она почти ничего не знала, кроме того, что он родился в Африке, а воспитывался в Париже, и то эти сведения она получила только в ответ на её удивлённое замечание, как это англичанин говорит по-английски с акцентом француза.

— Не упоминал ли он, что у него есть враги? — спросил капитан.

— Никогда.

— Был ли он знаком ещё с кем-нибудь из пассажиров?

— Ровно столько же, как со мной — случайные пароходные знакомства…

— Гм… Не думаете ли вы, мисс Стронг, что он выпивал лишнее?

— Не думаю, чтобы он вообще пил… и во всяком случае ещё за полчаса до падения в воду тела он не пил ничего.

— Всё это очень странно, — раздумывал капитан. — Он не был похож, по-моему, на человека, подверженного головокружениям, обморокам и т. п. Да и в таком случае маловероятно, чтобы он упал за борт, он скорее свалился бы внутрь. Если его нет на судне, мисс Стронг, его, значит, выбросили за борт, а тот факт, что вы не слыхали крика, показывает, что сбросили его, предварительно убив.

Девушка содрогнулась.

Прошёл час, прежде чем вернулся старший офицер, руководивший поисками.

— М-ра Кальдуэлла нет на судне, сэр, — объявил он.

— Я боюсь, м-р Брэнтли, что тут не просто несчастный случай, — сказал капитан. — Я хотел бы, чтобы вы лично пересмотрели все вещи м-ра Кальдуэлла, — не найдётся ли каких-нибудь признаков, дающих основание думать, что тут убийство или самоубийство. Будьте возможно внимательней.

— Хорошо, сэр, — отозвался м-р Брэнтли и ушёл, чтобы заняться осмотром.

Газель Стронг получила тяжёлый удар. Два дня она не выходила из каюты. А когда опять появилась на палубе, была совсем бледная, осунувшаяся, с большими тёмными кругами под глазами. И во сне, и наяву ей постоянно чудилось тёмное тело, падающее быстро и молча в холодный суровый океан.

Вскоре после её первого появления на палубе, к ней подошёл мсье Тюран, всячески выражая ей своё внимание и сочувствие.

— В самом деле это ужасно, мисс Стронг, — сказал он. — Я не могу забыть об этом.

— И я тоже, — устало проговорила девушка. — Я чувствую, что могла бы спасти его, если бы только подняла тревогу.

— Вы не должны упрекать себя, дорогая мисс Стронг, — успокаивал её Тюран. — Каждый на вашем месте поступил бы так же. Кому бы пришло в голову, что это падает человек? Да если бы вы и подняли тревогу, результат был бы такой же — сначала они усомнились бы в ваших словах, сочли, что это просто нервная галлюцинация женщины, а если бы вы настаивали, то пока пароход остановили бы, пока спустили бы лодки, и они прошли бы на вёслах несколько миль до места происшествия, — спасать было бы уже поздно. Нет, вы не должны упрекать себя. Вы больше всех нас сделали для м-ра Кальдуэлла, вы одна хватились его и заставили произвести поиски.

Девушка не могла не чувствовать к нему благодарности за ласковые и успокаивающие слова. Он часто, почти постоянно, проводил с ней время до конца их путешествия и всё больше начинал нравиться ей. Мсье Тюран узнал, что красивая мисс Стронг из Балтимора — богатая невеста, и от раскрывающихся перед ним перспектив у него дух захватывало.

Г. Тюран намеревался сойти с судна в первом же порту, в который они зайдут после исчезновения Тарзана. Разве не лежали у него в кармане именно те документы, из-за которых он сел на пароход? Ничто больше не задерживало его здесь. Ему следовало спешить на континент и сесть на первый экспресс в Петербург.

Но теперь у него возникла новая идея, которая быстро отодвинула первоначальный проект на второй план. Нельзя было пренебречь американскими капиталами, да и собственница их представляла не малую приманку.

— Чёрт побери! Да она сенсацию произвела бы в Петербурге! — И он тоже, при помощи её приданого.

После того, как г. Тюран мысленно разбросал несколько миллионов долларов, он убедился, что занятие настолько ему по вкусу, что решил доехать до Канштадта, где у него внезапно оказались срочные дела, требующие его присутствия неопределённое время.

Мисс Стронг рассказала ему, что она едет с матерью к дяде, проживающему там, и что они ещё не решили, сколько времени там пробудут, может быть, несколько месяцев.

Она очень обрадовалась, узнав, что мсье Тюран тоже едет туда.

— Я надеюсь, мы будем поддерживать наше знакомство, — сказала она, — вы должны сделать визит маме, как только мы устроимся.

Г. Тюран был в восторге и не замедлил выразить его. Мистрис Стронг относилась к нему далеко не так благосклонно, как дочь.

— Не знаю, почему я не доверяю ему, — сказала она как-то Газели. — Он как будто настоящий джентльмен, но иногда у него появляется в глазах какое-то странное, бегающее выражение, которое я не умею объяснить, но от которого я чувствую себя не по себе. Дочь рассмеялась.

— Ах вы, глупенькая моя, милая мама, — сказала она.

— Возможно. Но я предпочла бы общество м-ра Кальдуэлла.

— Да и я тоже, — согласилась дочь.

Г. Тюран сделался частым гостем в доме дяди Газель Стронг в Канштадте.

Он ухаживал совершенно открыто, но так умел предупреждать каждое желание девушки, что она всё меньше могла без него обходиться. Нуждалась ли она, или её мать, или кто-нибудь из кузин в провожатом, надо ли было оказать дружескую услугу, вездесущий и обходительный мсье Тюран бывал всегда под рукой. Дядя и вся его семья полюбили его за неизменную галантность и услужливость. Мсье Тюран начинал становиться необходимым. Наконец, выбрав удобный момент, он сделал предложение. Мисс Стронг была поражена, она не знала, что сказать.

— Я никогда не думала, что у вас могут быть ко мне чувства такого рода, — отвечала она. — Я всегда видела в вас только милого друга. Я не могу сразу дать вам ответ. Забудьте, что вы просили меня быть вашей женой. Будем продолжать по-прежнему. И я попробую подойти к вам с иной точки зрения. Может быть, я приду к заключению, что чувство моё к вам больше дружбы. Мне, конечно, ни разу не приходило в голову, что я могу полюбить вас.

Мсье Тюран вполне согласен с такой постановкой вопроса. Он сожалеет, что поторопился, но он так давно и так преданно любит её, что, ему казалось, это всем ясно.

— Я полюбил вас с первой минуты, как увидел вас, Газель, — говорил он, — и я готов ждать, потому что уверен, что такая сильная и чистая любовь не может не быть вознаграждена. Всё, что я хочу знать — это что вы не любите другого. Можете вы мне это сказать?

— Я никогда в жизни никого не любила, — отвечала она, и он удовлетворился.

По дороге домой он купил паровую яхту и выстроил виллу, стоимостью в несколько миллионов долларов, на берегу Чёрного моря.

На следующий день Газель Стронг пережила одну из самых радостных неожиданностей: выходя из ювелирного магазина, она столкнулась лицом к лицу с Джэн Портер.

— Как, Джэн Портер! — крикнула она. — Откуда ты свалилась? Я не верю своим глазам!

— Ну, в самом деле! — воскликнула не менее изумлённая Джэн. — А я-то в воображении рисую себе, как вы все живёте там, в Балтиморе! — И она ещё раз обняла приятельницу и осыпала её поцелуями.

Когда кончились взаимные объяснения, Газель узнала, что яхта лорда Теннингтона остановилась в Канштадте на неделю, по крайней мере, а затем будет продолжать свой путь вверх вдоль западного берега Африки, и обратно в Англию. — Где, — закончила Джэн, — мы обвенчаемся.

— Так значит ты ещё не замужем? — спросила Газель.

— Нет ещё, — подтвердила Джэн и прибавила совсем некстати, — я хотела бы, чтобы до Англии было бы много миллионов миль.

Произошёл обмен визитами между яхтой и родственниками Газель. Устраивались сообща обеды, прогулки за город для развлечения гостей. Мсье Тюран каждый раз был желанным гостем. Он и сам устроил обед для мужской половины компании и сумел заслужить расположение лорда Теннингтона разными услугами.

До сведения г. Тюрана дошли кое-какие слухи о возможных последствиях стоянки яхты в Канштадте, и он не хотел быть исключённым. Однажды, оставшись наедине с англичанином, он дал ему понять, что помолвка его с мисс Стронг будет оглашена, как только они вернутся в Америку. — Но ни слова об этом, дорогой Теннингтон, ни слова.

— Разумеется, я прекрасно понимаю, друг мой, — ответил Теннингтон. — Но вас можно поздравить — чудная девушка, право!

На следующий день мистрис Стронг, Газель и мсье Тюран были в гостях на яхте. Мистрис Стронг говорила, что она очень довольна своим пребыванием в Канштадте и очень жалеет, что письмо из Балтимора от её адвоката заставляет её сократить свой визит.

— Когда вы отплываете?

— В начале будущей недели, должно быть.

— В самом деле! — воскликнул мсье Тюран. — Как я счастлив! Я тоже должен возвращаться и могу проводить вас и быть вам полезным дорогой.

— Это очень мило с вашей стороны, мсье Тюран, — заметила м-рис Стронг. — Мы, конечно, с радостью отдадимся под ваше покровительство. — Но в глубине души, не зная сама почему, она предпочла бы обойтись без него.

— Бог мой! — воскликнул, немного погодя, лорд Теннингтон. — Прекрасная идея!

— Ну, конечно, Теннингтон, — вставил Клейтон, — идея должна быть прекрасна, раз она пришла вам в голову, но всё-таки — в чём дело? Проехаться в Китай по дороге к южному полюсу, да?

— Ну, знаете, Клейтон, нечего злиться на человека только потому, что не вы предложили эту поездку, с самого нашего отплытия вы не перестаёте ворчать.

— Нет, сэр, — продолжал он, — идея прекрасная, и на этот раз даже вы с этим согласитесь. Идея заключается в том, чтобы захватить с собой, до самой Англии, мистрис Стронг и мисс Стронг, и Тюрана, если он захочет! Ну, что ты теперь скажешь?

— Прошу прощения, Тенни, старичина, — крикнул Клейтон. — Идея в самом деле блестящая — я от вас этого никогда не ожидал. Вы твёрдо уверены, что она не заимствованная?

— И мы отплывём в начале недели или вообще в день, удобный для мистрис Стронг, — закончил любвеобильный англичанин таким тоном, будто вопрос только в дне отплытия.

— Пощадите, лорд Теннингтон, вы не дали нам возможности даже поблагодарить вас, а тем более решить — можем ли мы принять ваше любезное приглашение, — взмолилась мистрис Стронг.

— Ну, разумеется, вы можете, — решил за неё Теннингтон. — Мы будем в пути не дольше любого пассажирского парохода, и вам будет не менее удобно. А, сверх того, вы нужны нам, и мы не принимаем отказа.

Итак, было решено, что яхта отплывёт в ближайший понедельник.

Два дня спустя после выхода в море, девушки сидели в каюте Газель, рассматривали фотографии. Это были снимки, сделанные за всё время пути, начиная с отъезда из Америки, и девушки погрузились в их рассматривание, причём Джэн задавала массу вопросов, а Газель отвечала целым потоком пояснений, касающихся разных сцен и лиц.

— А это, — вдруг сказала она, — это человек, которого ты знаешь. Бедный, я часто хотела расспросить тебя о нём, но всегда забывала, когда мы встречались.

Она держала фотографию так, что Джэн не могла видеть, кто на ней изображён.

— Его звали Джон Кальдуэлл, — продолжала Газель. — Ты помнишь его? Он англичанин, встречался с тобой в Америке.

— Я не помню такого имени, — ответила Джэн. — Дай мне взглянуть на карточку.

— Бедный, он свалился за борт, когда мы шли сюда вдоль Африки. — И с этими словами она протянула карточку Джэн.

— Свалился за борт. — Как! Газель! Газель! Не говори, что он утонул. Газель! Ведь ты шутишь? Скажи, что ты пошутила. — И прежде чем испуганная мисс Стронг успела её подхватить, Джэн Портер упала на пол в обмороке.

Когда Газель привела подругу в чувство, она долго молча смотрела на неё. Джэн тоже не заговаривала.

— Я не знала, Джэн, — натянуто начала, наконец, Газель, — что ты знала м-ра Кальдуэлла настолько близко и что его смерть могла нанести тебе такой удар.

— М-ра Кальдуэлла? — переспросила Джэн. — Неужели ты хочешь сказать, что не знаешь, кто он?

— Да, я прекрасно знаю, Джэн, кто он такой — его звали Джон Кальдуэлл, из Лондона.

— О, Газель, как бы мне хотелось верить этому, — простонала девушка. — Хотелось бы верить, но его черты так глубоко врезались в моё сердце и в мою память, что я узнала бы его в любом месте и из тысячи других. Все могли бы спутать, но не я.

— Что ты хочешь сказать, Джэн? — вскричала Газель, окончательно встревоженная. — За кого ты его принимаешь?

— Ни за кого не принимаю. Я знаю, что это портрет Тарзана от обезьян.

— Джэн!

— Я не могу ошибиться. О, Газель, уверена ли ты, что он умер? Нет ли тут ошибки?

— Увы, нет, дорогая моя, — печально ответила она. — И хотя мне хотелось бы, чтобы ты ошибалась, но я вспоминаю сейчас сотни маленьких подробностей, которые тогда не имели для меня значения, потому что я считала его Джоном Кальдуэллом, из Лондона. Он говорил, например, что родился в Африке, а воспитывался во Франции.

— Да, это подходит, — шепнула Джэн мрачно.

— Старший офицер, просматривавший его вещи, не нашёл ничего, устанавливающего личность Джона Кальдуэлла, из Лондона. Буквально все его вещи были куплены или сделаны в Париже. Всё, на чём были инициалы, было помечено буквами «Ж. К. Т.» или просто «Т.». Мы думали, что он почему-то путешествует инкогнито, под первым именем — К — Кальдуэлл.

— Тарзан от обезьян принял имя Жана К. Тарзана, — сказала Джэн тем же безжизненным тоном. — И он умер! О, Газель, это ужасно! Один, в этом страшном океане! Не верится, чтобы это смелое сердце перестало биться, чтобы эти сильные мышцы навсегда успокоились и окоченели! Он, который был олицетворением жизни, здоровья, мужской силы, станет добычей… О! — Она не могла продолжать и со стоном, закрыв лицо руками, опустилась, рыдая, на пол.

Долгие дни Джэн была больна и никого не хотела видеть, кроме Газель и верной Эсмеральды. Когда она вышла, наконец, на палубу, все были поражены происшедшей в ней грустной переменой. Не было больше прежней живой, весёлой красавицы-американки — красавицы, пленявшей и радовавшей всех, кто знавал её. Вместо неё — тихая и печальная маленькая девушка, с выражением безнадёжной грусти на лице, выражением, происхождение которого никто, кроме Газель Стронг, не мог объяснить.

Остальные прилагали все усилия, чтобы развлечь и развеселить её, но всё было напрасно. Иногда весёлому лорду Теннингтону удавалось вызвать бледную улыбку на её лице, но по большей части она сидела молча, глядя широко раскрытыми глазами на океан.

С началом болезни Джэн Портер яхту начали преследовать несчастья. Сначала испортилась машина, и яхта два дня носилась по ветру, пока не произвели починку. Потом неожиданно налетел шквал и снёс с палубы буквально всё, что могло быть снесено. Наконец, двое матросов затеяли в кубрике драку, и один был тяжело ранен ножом, а другого пришлось заковать в кандалы. Наконец, помощник капитана свалился ночью за борт и пошёл ко дну раньше, чем ему успели оказать помощь. Яхта крейсировала на месте часов десять, но не было ни малейшего признака упавшего в море человека.

После всех этих бед все, и команда, и гости, были в мрачном, подавленном состоянии. Все боялись, что худшее ещё впереди, особенно моряки, вспоминавшие всякого рода страшные предзнаменования, которые имели место в первой половине пути, и которые сейчас они считали предвестниками какой-то страшной грядущей трагедии.

Недолго пришлось ждать зловещим пророкам. На вторую ночь после гибели помощника капитана, около часа ночи, страшный толчок, от которого содрогнулась вся яхта от носа до кормы, выбросил из постелей и коек спящих гостей и команду; машина остановилась.

На несколько мгновений яхта повисла под углом в сорок пять градусов, потом с жалобным, душераздирающим стоном опустилась на воду и выпрямилась.

Немедленно все мужчины, а вслед за ними и женщины, выбежали на палубу. Хотя ночь была туманная, но ветра не было, море было спокойно, и было достаточно светло, чтобы различить на воде у самого носа какую-то чёрную массу.

— Наносной остров, — коротко объяснил офицер, стоявший на вахте.

В это время на палубу выбежал машинист, разыскивая капитана.

— Заплата, которую мы наложили на котёл, сорвана, — заявил он, — и от носа судно быстро наполняется водой. Ещё через минуту прибежал снизу матрос.

— Господа! — кричал он, — внизу весь киль сорван. Яхта не продержится и двадцати минут.

— Молчи! — заорал Теннингтон. — Леди, спуститесь вниз и соберите немного вещей. Дело, может быть, и не так плохо, но придётся, возможно, перейти в лодки. Лучше быть наготове. Не медлите, пожалуйста. А вы, капитан Жерольд, будьте добры послать в трюм кого-нибудь, понимающего, чтобы точно установить степень опасности. Тем временем надо приготовить лодки.

Ровный низкий голос владельца значительно успокоил всех, и каждый занялся своим делом. К тому времени, как женщины вернулись на палубу, лодки были снаряжены, а вслед за тем вернулся офицер, который осматривал повреждения. Но его мнения уже и не требовалось в подтверждение того, что конец «Леди Алисы» близок.

— Итак, сэр? — спросил капитан, видя, что офицер колеблется.

— Мне не хотелось бы пугать дам, сэр, — отвечал тот, — но пробоина так велика, что, по-моему, мы не продержимся и двенадцати минут.

За последние пять минут «Леди Алиса» начала быстро погружаться носом, корма уже поднялась высоко, и на палубе трудно было устоять на ногах. При яхте было четыре лодки, их нагрузили и спустили благополучно. Пока они быстро удалялись от маленького судна, Джэн Портер оглянулась, чтобы ещё раз посмотреть на яхту. В это самое время раздался сильный взрыв, треск и шипение внутри судна — котлы взорвались, и от взрыва разлетелись перегородки и переборки; корма быстро поднималась всё выше; на мгновение яхта замерла в вертикальном положении, в виде огромной колонны, поднимающейся прямо из глубины океана, потом быстро погрузилась головой вперёд.

В одной из лодок славный лорд Теннингтон сморгнул слезу — для него не так важно было, что целое состояние погружается в воду, больно было расставаться с дорогим прекрасным другом, которого он нежно любил.

Наконец, долгая ночь кончилась, и солнце тропиков зажгло гребни плавно катящихся волн. Джэн Портер слегка задремала, яркие солнечные лучи разбудили её. Она огляделась кругом. В лодке, кроме неё, были три матроса, Клейтон и Тюран. Она оглянулась назад, ища другие лодки, но ничто не нарушало страшного однообразия водной пустыни — они были одни в маленькой лодочке на огромном Атлантическом океане.

XIV. Снова в первобытное состояние

Когда Тарзан упал в воду, первой его мыслью было от плыть подальше от парохода и от его опасных винтов. Он знал, кому он обязан своим настоящим положением, и когда лежал на воде, чуть помогая себе руками, то больше всего был огорчён тем, что так легко дал Рокову обойти себя.

Он лежал таким образом некоторое время, глядя, как постепенно уменьшались и исчезали в отдалении огни парохода, и ему даже в голову не пришло крикнуть о помощи. Он никогда не обращался ни к кому за помощью, и ничего нет удивительного, что не подумал об этом и сейчас. Всегда он рассчитывал только на собственную смелость и находчивость, да и не было у него, со времени Калы, никого, кто мог бы отозваться на его зов. Когда он спохватился, было уже поздно.

Один шанс из ста, думал Тарзан, что меня подберут, ещё меньше шансов самому добраться до земли. Чтобы не потерять ни одного шанса, он решил медленно плыть по направлению к берегу, может быть, скоро пройдёт какое-нибудь судно.

Он легко взмахивал руками, далеко загребая, пройдёт много часов, пока эти мощные мышцы почувствуют усталость. Ориентируясь по звёздам, он медленно продвигался вперёд; заметил, что ему мешают сапоги, и сбросил их. За ними пошли брюки, и он сбросил бы пиджак, если бы не вспомнил, что в кармане у него драгоценные документы. Чтобы успокоиться за них, он пощупал рукой, но, к величайшему его смущению, их не оказалось.

Теперь он понял, что не только из-за мести сбросил его Роков, а потому, что снова овладел бумагами, которые Тарзан отобрал у него в Бу-Сааде. Человек-обязьяна послал проклятие и сбросил в Атлантический океан пиджак и рубаху. Ещё немного — и он освободился от остальной одежды и поплыл к востоку, ничем не стесняемый.

Звёзды бледнели при первых лучах рассвета, когда прямо впереди себя он увидел на воде какую-то чёрную массу. Несколько сильных взмахов привели его к ней, — это было днище корабельного остова. Тарзан взобрался на него, ему хотелось отдохнуть, по крайней мере, до тех пор, пока совсем рассветёт. Он не думал оставаться здесь долго — в жертву жажде и голоду. Если умирать, то лучше умереть действуя, делая какие-нибудь попытки спастись.

Море было спокойно, и плавно покачивался остов, убаюкивая пловца, не спавшего вот уже двадцать часов. Тарзан от обезьян свернулся на покрытых тиной досках и скоро заснул.

Горячие солнечные лучи разбудили его задолго до полудня. Первым ощущением, заговорившим в нём, была жажда, выраставшая до размеров настоящего страдания, по мере того, как к нему возвращалось сознание. Но скоро и жажда была забыта в радости, которую ему доставили два открытия, сделанные одновременно: кругом плавала масса обломков и между ними перевёрнутая вверх дном спасательная лодка, а к востоку на горизонте смутно маячил отдалённый берег.

Тарзан спустился в воду и поплыл между обломками к спасательной лодке. Прохладные воды океана освежили его почти так же, как это сделал бы стакан воды, и он с обновлёнными силами притянул небольшую лодку к остову и после нескольких геркулесовских усилий втащил её на скользкое днище. Здесь он перевернул и осмотрел её. Лодка была совершенно цела и скоро благополучно качалась между обломками. Затем Тарзан выбрал несколько обломков, которые могли заменить вёсла, и через несколько минут он был уже на пути к отдалённому берегу.

Перевалило далеко за полдень, когда он приблизился настолько, что мог различать предметы на берегу и общие контуры берега. Перед ним открывалось нечто вроде маленькой, защищённой бухты. Лесистая вершина, расположенная к северу, показалась ему странно знакомой. Возможно ли, что судьба выбросила его у самого порога его родных, горячо любимых джунглей! Но как только нос лодки прошёл устье бухты, всякие сомнения рассеялись: перед ним, на дальнем берегу, в тени девственного леса, стояла его собственная хижина, выстроенная ещё до его рождения руками давно умершего отца его, Джона Клейтона, лорда Грейстока.

Сильными взмахами мускулистых рук Тарзан гнал маленькое судёнышко к берегу. Едва нос его коснулся земли, как человек-обезьяна выскочил на берег, сердце у него билось радостно и с восторгом по мере того, как глазам открывалось давно знакомое: хижина, взморье, маленький ручей, густые джунгли, чёрный, непроницаемый лес. Мириады птиц с блестящим оперением, роскошные тропические цветы на гирляндах лиан, громадными петлями свисавших с исполинских деревьев…

Тарзан от обезьян вернулся домой и, чтобы оповестить об этом весь мир, он откинул назад молодую голову и испустил пронзительный и дикий клич своего племени. На один миг джунгли замерли, потом раздался ответный вызов — низкий и колдовской — то рычал Нума, лев, а издалека чуть слышно донёсся ответный рёв обезьяны-самца.

Тарзан прежде всего подошёл к ручью и утолил жажду. Потом он направился к своей хижине. Дверь всё ещё оставалась запертой так, как они с д'Арно оставили её. Он приподнял затвор и вошёл. Ничто не было тронуто. Всё оставалось на местах: стол, кровать и маленькая колыбель, сделанные его отцом, полки и ящики — точь в точь так, как они стояли двадцать три года тому назад, как он оставил их два года тому назад.

Порадовав свои взоры, Тарзан почувствовал, что желудок предъявляет свои права, и, мучимый голодом, отправился на поиски. Ни в хижине, ни при нём не было никакого оружия, но на стене висела одна из его волокнистых верёвок. Когда-то он не бросил её, заменив другой, лучшей, потому что она в нескольких местах была порвана и связана узлами. Тарзан пожалел, что у него нет ножа. Но, надо думать, ещё задолго до захода солнца у него будет и нож, и копьё, и лук со стрелами, об этом позаботится его лассо, а пока оно раздобудет ему пищу. Он тщательно натёр верёвку и, забросив её на плечо, вышел, притворив за собой дверь.

Джунгли начинались у самой хижины, и Тарзан от обезьян вступил в них осторожно и бесшумно, снова превратившись в дикого зверя, вышедшего на охоту. Первое время он держался земли, но, не найдя ничьих следов и никаких утешительных признаков, перешёл на деревья. При первых же головокружительных перелётах с дерева на дерево в нём проснулась прежняя радость жизни. Забыты были бесполезные сожаления и тупая сердечная боль. Он снова жил, снова наслаждался полной свободой. Кто захочет вернуться в душные, злые города цивилизованного человека, когда огромные пространства великих джунглей обещают покой и свободу? Во всяком случае, не он.

Было ещё светло, когда Тарзан добрался до водопоя на берегу реки джунглей. Здесь был брод, и с незапамятных времён лесные звери приходили сюда на водопой. Здесь можно было всегда застать ночью то Сабор, то Нуму, которые, пригнувшись в густой листве джунглей, подкарауливали антилоп или оленей. Сюда приходил кабан Хорта, и сюда же пришёл Тарзан от обезьян, потому что он был очень голоден.

Он растянулся на низкой ветке над тропинкой. Прошло около часа. Смеркалось. Чуть в стороне от брода, где чаща особенно густа, мягкие лапы переступали по земле, и большое тело тёрлось о высокие травы и спутанные лианы. Никто, кроме Тарзана, этого не услыхал бы. Но Тарзан слышал и понял: это Нума, лев, как и он, вышел на промысел. Тарзан улыбнулся.

Вдруг он услышал, что какое-то животное осторожно приближается по тропинке к водопою. Ещё минута — и показался Хорта, кабан. Чудное мясо. У Тарзана потекли слюнки. В той стороне, где лежал Нума, всё затихло, зловеще затихло. Хорта прошёл мимо Тарзана. Ещё несколько шагов, и он будет на радиусе прыжка Нумы. Тарзан представлял себе, как горят у Нумы глаза, как он уже вбирает в себя воздух для того, чтобы испустить тот страшный рёв, от которого у его жертвы кровь застывает в жилах на тот короткий миг, который проходит от прыжка до того момента, когда клыки вонзаются между раздробленных костей.

Но… только Нума подобрался, в воздухе просвистела верёвка, брошенная с низко нависшей над дорожкой ветки близстоящего дерева. Петля обвилась вокруг шеи Хорты. Испуганное хрюканье, визг, и Нума видел, как его добыча поддалась назад по тропинке, а когда он прыгнул, Хорта-кабан взлетел вверх мимо его лап на дерево, и с дерева глянуло на него, поддразнивая, и засмеялось чьё-то лицо.

Тогда-то Нума заревел. Сердитый, голодный и грозный, он ходил взад и вперёд под издевающимся над ним человеком-обезьяной. Вот он остановился, и, упёршись задними лапами о ствол дерева, на котором сидел его враг, стал точить свои когти о кору, отрывая большие куски коры и обнажая белый ствол.

А тем временем Тарзан дотащил упирающегося Хорту до соседней с собой ветки. Мускулистые пальцы закончили то, что начала петля. У человека-обезьяны не было ножа, но природа снабдила его орудием, которым он мог вырывать себе куски пищи, и сверкающие зубы погрузились в сочное мясо; а снизу беснующийся лев смотрел на то, как другой лакомится обедом, который он уже считал своим.

Уже совсем стемнело, когда Тарзан насытился. И до чего это было вкусно! Он никак не мог привыкнуть к испорченному мясу, которыми питаются цивилизованные люди, и в глубине своего дикого сердца постоянно таил желание полакомиться тёплым мясом только что убитого зверя и вкусной красной кровью.

Он вытер свои испачканные руки пучком листьев, забросил остатки добычи себе за плечо и полетел лесом до своей хижины, а в это время Джэн Портер и Вильям Сесиль Клейтон встали из-за роскошного обеда на яхте «Леди Алиса», за тысячу миль отсюда к востоку, в Индийском океане.

Вслед за Тарзаном, только внизу, у подножья деревьев, двигался Нума, лев, и когда человек-обезьяна взглядывал вниз, он видел мрачные зелёные глаза, следившие за ним из темноты. Нума больше не рычал, а шёл едва слышно, как тень большой кошки. Но всё-таки ни один его шаг не ускользал от тонкого слуха человека-обезьяны.

Тарзан задавался вопросом, пойдёт ли он за ним до самых дверей хижины. Тарзану это не улыбалось, предвещая ночь в скрюченном положении где-нибудь в развилине дерева, а он предпочитал постель из травы у себя дома. Но если бы понадобилось, он знал и подходящее дерево, и удобное место на нём. Сотни раз и в прежние времена его провожала домой какая-нибудь большая кошка джунглей и вынуждала искать на этом дереве убежища, пока перемена настроения или восход солнца не освобождали его от врага.

Но на этот раз Нума отказался от преследования и, испустив несколько кровожадных рычаний, сердито повернул и отправился на поиски обеда. Тарзан достиг хижины беспрепятственно и через несколько минут растянулся на совсем почти истлевших остатках травяной постели.

Итак, господин Жан К. Тарзан сбросил с себя тонкую оболочку своей искусственной культурности и погрузился, счастливый и довольный, в глубокий сон дикого зверя, насытившегося до пресыщения. А между тем, скажи одна женщина «да» — и он навсегда был бы связан с той другой жизнью и с отвращением вспоминал бы об этой, дикой и первобытной.

На следующее утро Тарзан проснулся поздно, так как он был очень утомлён ночью и днём, проведёнными на океане, а также прогулкой по джунглям, которая задала работу его мышцам, два года уже не упражнявшимся.

Проснувшись, он прежде всего подбежал к ручью напиться. Потом бросился в море и проплавал с четверть часа. Вернувшись в хижину, он позавтракал мясом Хорты и зарыл остатки мяса себе на ужин у стены хижины в песок.

Снова он взялся за верёвку и отправился в джунгли. На этот раз он охотился за более благородной дичью — человеком; хотя, если бы вы справились о его мнении, он, наверное, назвал бы вам с дюжину обитателей лесов, на его взгляд более благородных, чем те люди, за которыми он охотился. Сегодня Тарзан отправился раздобыть оружие. Интересно знать, остались ли хотя бы женщины и дети в селении Мбонг после того, как карательная экспедиция с французского крейсера перебила всех воинов в наказание за предполагаемое умерщвление д'Арно? Он надеялся, что там снова есть воины, иначе ему пришлось бы бог знает как долго искать.

Человек-обезьяна быстро подвигался по лесу и около полудня подошёл к тому месту, где раньше стояло селение, но к величайшему его разочарованию джунгли уже захватили все поля, а хижины пришли в разрушение, следов человека не было. Он сначала лазал по развалинам, надеясь найти какое-нибудь забытое оружие, но поиски его были тщетны, и, отказавшись от своей мысли, он пошёл вдоль по берегу ручья, протекавшего в направлении с юго-востока. Он знал, что вблизи проточной воды, по всей вероятности, будет другой посёлок.

Дорогой он охотился, как охотился со своим племенем обезьян в прежние времена, как Кала учила его охотиться, выворачивая трухлявые пни, где бывают приятные на вкус насекомые, поднимаясь высоко на деревья, чтобы ограбить птичье гнездо или же бросаясь с быстротою кошки на маленького грызуна. Ел он и другое, но чем меньше останавливаться на перечислении меню обезьяны, тем лучше, а Тарзан снова стал обезьяной, такой же свирепой, грубой человекообразной обезьяной, какую воспитала в нём Кала, какой он был первые двадцать лет своей жизни.

Он улыбнулся, вспомнив случайно некоторых друзей, которые сидят сейчас, невозмутимые и безупречные, в помещениях избранного парижского клуба, как сидел он сам несколько месяцев тому назад; иногда он внезапно останавливался, как окаменевший, уловив обонянием доносимый лёгким ветерком запах новой добычи или опасного врага.

Эту ночь он провёл далеко от берега и от своей хижины, в надёжном убежище — развилине гигантского дерева, футов на сто от земли. Он опять поел вволю, на этот раз мяса Бара — оленя, которого поймал своим быстрым лассо.

На следующий день он с утра пустился снова в путь, держась по-прежнему течения потока. Три дня продолжал он свои поиски, пока не пришёл в такую часть джунглей, где никогда не бывал. Здесь местность была выше и лес реже, а вдали, в просвете между деревьями, виднелась широкая равнина и цепь мощных гор за ней. Тут, на открытых полянах, попадалась новая дичь — бесконечное число антилоп и большие стада зебр.

На четвёртый день ноздри его неожиданно втянули совершенно новый запах, пока ещё едва уловимый, то был запах человека, но на большом расстоянии. Человек-обезьяна затрепетал от удовольствия. Все чувства у него были напряжены, когда он быстро и ловко втихомолку подвигался между деревьями туда, где была добыча. Он скоро нагнал его — одинокого воина, мягко шагающего в джунглях.

Тарзан следовал поверху шаг за шагом, поджидая, пока деревья расступятся и удобнее будет метнуть верёвку. Пока он преследовал ничего не замечающего человека, новые мысли зашевелились у человека-обезьяны, мысли, источник которых надо было искать во влиянии цивилизации. Он вспомнил, что цивилизованный человек никогда не убивает другого без всякого повода, хотя бы незначительного. Положим, Тарзану нужны были оружие и украшения этого человека, но разве нельзя получить их, не убивая?

Чем больше он об этом думал, тем более отвратительным казалось ему без надобности прекратить жизнь человеческую. И пока он обсуждал сам с собой, как ему поступить, они вышли на поляну, на противоположном конце которой стояло обнесённое частоколом селение, состоящее из хижин формы пчелиного улья.

Когда воин вышел из лесу, Тарзан уловил взглядом внизу бурое тело, ползшее по его следам в траве — это был Нума-лев. Он тоже преследовал чёрного. В одну минуту Тарзан сообразил, какой опасности подвергается туземец, и отношение его к тому, в ком он недавно ещё видел добычу, сразу изменилось: теперь это был уже свой брат-человек, которому угрожает общий враг.

Нума вот-вот бросится, некогда было перебирать разные способы и взвешивать возможные результаты. И сразу, почти одновременно, лев выпрыгнул из кустов за уходящим чёрным, Тарзан испустил предостерегающий крик, чёрный обернулся и увидел, что Нума остановлен на полпути волокнистой верёвкой, петля которой обвилась вокруг его шеи.

Человек-обезьяна действовал так быстро, что не успел приготовиться, чтобы устоять против толчка и перевеса, который получился, когда верёвка натянулась под огромной тяжестью Нумы; верёвка действительно задержала льва, и он не успел вонзить своих когтей в тело чёрного человека, но Тарзан потерял равновесие и полетел на землю в шести шагах от взбешённого зверя. С быстротой молнии Нума бросился на нового врага, и беззащитный Тарзан был на этот раз к смерти ближе, чем когда-либо. Спас его чёрный воин. Сразу поняв, что он обязан жизнью этому странному белому человеку, он понял в то же время, что только чудом тот может уйти от страшных острых клыков, которые чуть было не вонзились в его собственное тело.

С быстротой мысли он отнёс своё копьё назад и затем изо всех сил, со страшным напряжением мышц, отчётливо обнаружившихся под отливающей как эбеновое дерево кожей, бросил его в зверя. Окованное железом оружие не дало промаху и пронзило гладкое туловище Нумы от правого бока до левого плеча. С рёвом ярости и боли зверь обернулся и бросился опять на чёрного. Не успел сделать дюжину шагов, как верёвка Тарзана снова остановила его, а когда он повернул к человеку-обезьяне, он зарычал от новой боли: зубчатая стрела до половины вошла в его тело; опять он остановился, но тут Тарзан успел уже дважды обежать с верёвкой вокруг ствола большого дерева и закрепить конец.

Чёрный понял, в чём дело, и осклабился, но Тарзан знал, что надо торопиться прикончить Нуму, пока ему не удастся ухватить зубами тонкую верёвку. Подбежать к чёрному и вытащить длинный нож у него из ножен, было делом одной секунды. Потом он знаками показал чёрному, чтобы тот продолжал выпускать в зверя стрелы, пока он попытается подобраться к нему с ножом. И пока один, стоя с одной стороны, усиливал мучения зверя, другой осторожно подползал с другой. Нума неистовствовал, он выл, рычал, ревел в ярости и, поднимаясь на задние лапы, старался дотянуться то до одного, то до другого из своих мучителей.

Наконец, ловкий человек-обезьяна улучил момент и бросился слева к зверю. Огромная рука обвила бурую шею, и длинное лезвие погрузилось с неумолимостью рока прямо в лютое сердце.

Тарзан поднялся, и белый человек и чёрный человек, стоя над трупом убитого зверя, посмотрели друг другу прямо в глаза, потом чёрный сделал знак мира и дружбы, и Тарзан от обезьян ответил ему тем же.

XV. От обезьяны до дикаря

Шум борьбы Тарзана с Нумой привлёк взволнованную толпу дикарей из селения, и через несколько минут после того, как лев умер, их окружили гибкие, чёрные воины, которые жестикулировали и засыпали их тысячами вопросов, не давая им времени отвечать.

Потом появились женщины и дети — живые, любопытные — и при виде Тарзана, вопросы посыпались ещё неутомимей. Наконец, новому другу человека-обезьяны удалось заставить себя слушать, и, когда он закончил, между жителями селения началось соревнование: кто больше почестей воздаст странному существу, спасшему их товарища и сразившемуся один на один с лютым Нумой.

В конце концов они повели его к себе в деревню и натаскали ему даров: птиц, и коз, и варёной пищи. Когда он указал на их оружие, мужчины поспешили принести копьё, щит, лук и стрелы. А его первый приятель подарил ему нож, которым Тарзан убил Нуму. Не было ничего, чего бы ему не отдали, скажи он одно слово.

— «Насколько это проще», — думал Тарзан, — «чем убивать и грабить для удовлетворения своих нужд». Как близок он был к тому, чтобы убить этого человека, которого до того никогда не видел и который сейчас всеми имеющимися у него примитивными способами выражает свою дружбу и расположение к нему, чуть было его не убившему. Тарзану от обезьян было стыдно. Впредь он будет убивать людей только, если узнает, что они того заслуживают.

Тут он вспомнил Рокова. Хотелось бы ему остаться с глазу на глаз с русским в тёмных джунглях, хотя бы на несколько минут. А если бы он мог видеть, как в это самое время Роков с увлечением отдаётся задаче заслужить расположение красивой мисс Стронг, он, вероятно, ещё сильнее пожелал бы отмерить негодяю ту кару, которой он заслуживал.

Первая ночь Тарзана среди дикарей прошла в дикой оргии в его честь. Было пиршество, потому что охотники принесли антилопу и зебру, и было поглощено много штофов слабого туземного вина. Когда воины плясали при свете костров, Тарзан снова изумился пропорциональности их фигур и правильности черт, типичных для Западного Берега плоских носов и толстых губ не было и в помине. В состоянии покоя на лицах мужчин лежало выражение ума и достоинства, многие женщины очень располагали в свою пользу.

Во время плясок Тарзан впервые обратил внимание, что на некоторых из мужчин и на многих женщинах были золотые украшения, главным образом, браслеты и запястья, очень тяжёлые, очевидно, кованые. Когда он выразил желание осмотреть их, собственница одного из таких браслетов сняла его и, протянув Тарзану, знаками дала понять, что просит его принять браслет в подарок. При ближайшем осмотре оказалось, что украшение сделано из самородного золота, что очень удивило Тарзана, так как он никогда не видел золотых украшений на дикарях Африки, разве мелкие безделушки, которые прибрежные жители покупают, выменивают или выкрадывают у европейцев. Он пробовал узнать у своих хозяев, откуда они берут этот металл, но они не понимали его.

Когда пляски закончились, Тарзан собрался уходить, но они почти умоляли его воспользоваться их гостеприимством и поселиться в большой хижине, которую вождь отвёл специально для него, в стороне от остальных. Он пробовал объяснить им, что вернётся утром, но они не понимали. Когда он наконец отошёл от них и направился в конец посёлка, в противоположную от ворот сторону, они ещё больше недоумевали.

Но Тарзан прекрасно знал, что делает. Опыт прошлого научил его, что туземные селения всегда наводнены насекомыми и мелкими грызунами, он предпочитал искать убежища на качающемся дереве под открытым небом, чем забираться в отравленную атмосферу грязной хижины.

Туземцы шли за ним следом до того места, где над частоколом нависли ветви большого дерева, а когда он подпрыгнул и, схватившись за одну из веток, исчез наверху в листве, точь-в-точь, как Ману-мартышка, раздались громкие возгласы удивления. С полчаса они звали его, уговаривая спуститься обратно, но так как он не отзывался, то они разбрелись по своим хижинам и улеглись на циновках.

Тарзан ушёл глубже в лес, пока не отыскал дерева, удовлетворявшего его примитивным требованиям; тогда, свернувшись в большой развилине, он немедленно уснул крепким сном.

На следующее утро он спрыгнул в посёлок так же неожиданно, как исчез накануне. Сначала туземцы были поражены и испуганы, но, узнав своего вчерашнего гостя, встретили его радостными криками и хохотом. В этот день он участвовал вместе с чёрными воинами в большой охоте на равнине, и их уважение к нему и восторги ещё возросли, когда они увидели, как ловко он справляется с их грубым оружием.

Тарзан целые недели жил со своими дикими друзьями, охотясь с ними на буйволов, антилоп и зебр ради мяса, на слонов ради слоновой кости. Он быстро научился их речи, узнал их наивные обычаи и этику примитивно дикой жизни. Он убедился, что они не людоеды и с отвращением и презрением смотрят на тех, кто ест человеческое мясо.

Бузули, воин, которого он преследовал до деревни, рассказал ему много легенд своего племени: как много лет тому назад народ его пришёл с севера, после долгих дней пути, как они были некогда великим и могущественным племенем, и как охотники за рабами произвели среди них такие опустошения своими смертоносными ружьями, что численно сохранились только жалкие остатки их племени, а прежней мощи нет и в помине.

— Они охотились на нас, как охотятся на диких зверей, — говорил Бузули, — они не знали жалости. Они приходили, если не за рабами, то за слоновой костью, а чаще за тем и за другим. Мужчин наших они убивали, женщин угоняли, как овец. Мы много лет боролись с ними, но наши копья и стрелы ничего не могли сделать с их палками, из которых вылетал огонь и свинец, нёсшие смерть на гораздо большее расстояние, чем то, с которого самые сильные наши воины могли достать своими копьями или стрелами. Наконец, когда отец мой был ещё молод, арабы пришли снова, но воины наши задолго узнали об их приближении, и тогда Човамби, который был тогда вождём, сказал своему народу, чтобы они собрали своё имущество и шли за ним, что он поведёт их далеко на юг, пока не найдётся такого места, куда арабские наездники не могли бы добраться.

И они сделали, как он повелел им, собрав всё своё имущество и много слоновых клыков. Месяцы шли они, терпя неслыханные лишения, потому что путь их вёл через густые джунгли и высокие горы, но, в конце концов, они пришли сюда, и, хотя пытались искать дальше, но лучшего места найти не могли.

— А наездники арабские вас так и не разыскали? — спросил Тарзан.

— С год тому назад небольшая кучка арабов и мануемов появилась здесь, но мы прогнали их, многих убив. Много дней мы преследовали их, как диких зверей, какие они и есть, убивая их по одиночке, пока осталась только небольшая горсточка, но она ушла от нас.

Рассказывая, Бузули потрагивал тяжёлый золотой браслет, охватывающий блестящую чёрную кожу его левой руки. Тарзан смотрел на браслет, но мыслями был далеко. Но вдруг вспомнил о вопросе, который задавал, когда впервые попал к этому племени, но на который тогда не получил ответа. За последние недели в его памяти не было места для таких тривиальных вещей, как золото, он был настоящим первобытным человеком, занятым заботой только о сегодняшнем дне. Но внезапно вид золота пробудил дремавшего в нём цивилизованного человека с его алчностью.

Этот урок Тарзан прошёл основательно за короткое своё знакомство с жизнью цивилизованных людей. Он знал, что золото даёт власть и удовольствия. Он показал на украшение.

— Откуда у вас этот жёлтый металл, Бузули? — спросил он.

Чёрный указал на юго-восток.

— Одну луну надо пройти, может быть немного больше, — отвечал он.

— Ты был там?

— Нет, но кое-кто из наших был, много лет назад, когда мой отец был ещё молодой. Один из тех отрядов, которые искали нового местоположения для племени, попал к странному народу, у которого было много украшений из жёлтого металла. И копья, и стрелы у них были окованы этим металлом, и пищу они варили в котлах из такого же крепкого металла, как мой браслет.

Они жили большим селением, и хижины их были выстроены из камня, а кругом высокие стены. Они были очень свирепы, и, выбежав, напали на наших воинов, даже не дав им времени сказать, что пришли они с мирными целями. Наших было немного, но они твёрдо держались на вершине маленького скалистого холма, пока свирепые люди с заходом солнца не ушли обратно в город. Тогда наши воины спустились с холма и, сняв много украшений из жёлтого металла с трупов убитых врагов, ушли из долины, и с тех пор никто из наших туда не возвращался.

Они злой народ, не белый и не чёрный, и все покрыты волосами, вот как Болгани-горилла. Да, это скверные люди, и Човамби был рад, когда выбрался из их страны.

— Не осталось ли в живых кого-нибудь из тех, кто ходил с Човамби и видел этих странных людей и их удивительный город? — спросил Тарзан.

— Наш вождь, Вазири, был там, — отвечал Бузули, — он был тогда очень юн, но сопровождал Човамби, своего отца.

В этот же вечер Тарзан расспросил Вазири, теперь уже старика, и узнал от него, что путь дальний, но дорога не трудная, и Вазири её хорошо запомнил.

— Десять дней мы шли вдоль реки, что протекает вблизи нашего селения. Мы поднимались к её истокам, пока на десятый день не подошли к маленькому источнику высоко на склоне величавой горы, одной из гор целого хребта. От этого источника берёт начало наша река. На следующий день мы перевалили через вершину горы, и на той стороне нашли узенькую речушку, по берегу которой мы и пошли. Она привела нас в большой лес. Много дней держались мы речки, следуя за всеми её изгибами, она сначала обратилась в настоящую реку, а потом привела нас к большой реке, в которую она вливалась.

Большая река протекала через обширную равнину. Мы пошли по берегу её, вверх по течению, рассчитывая выйти на более открытую местность. Спустя двадцать дней с того времени, как мы перевалили гору и вышли за пределы своей страны, мы подошли к новому горному хребту и стали подниматься по склону горы. Тут уже не большая река, а маленькая речонка служила нам проводником, потом она обратилась в ручеёк, и, наконец, мы подошли к небольшому подъёму у самой верхушки горы. Отсюда брала начало большая река.

Помню, недалеко от этого водоёма мы расположились лагерем в последнюю ночь, и было очень холодно, потому что гора была высокая. На следующий день мы поднялись на самую верхушку с тем, чтобы посмотреть, что за земля лежит по ту сторону и, если она окажется не лучше тех мест, какие мы проходили, вернуться к своим и сказать им, что самое лучшее место в мире то, на котором они уже живут.

Взобравшись по скалам на вершину, где была небольшая площадка, мы увидели неглубоко внизу очень узкую долину, на дальнем конце которой стояло большое селение, выстроенное из камня, причём часть зданий уже успела разрушиться.

Кончался рассказ Вазири буквально так, как то, что Тарзан слышал от Бузули.

— Я хотел бы пойти посмотреть на этот город, — сказал Тарзан, — и получить немного жёлтого металла от его свирепых жителей.

— Путь дальний, — отвечал Вазири, — и я уже стар, но если ты подождёшь, когда кончится время дождей и реки войдут в свои берега, я возьму с собой несколько человек воинов и пойду с тобой.

И Тарзану пришлось довольствоваться таким решением, хотя он, как нетерпеливый ребёнок, предпочёл бы пуститься в путь на другой же день. Тарзан от обезьян в самом деле был ребёнком или первобытным человеком, что в некоторых отношениях одно и то же.

Через день несколько человек охотников вернулись в селение с юга с известием, что в расстоянии нескольких миль есть большое стадо слонов. Влезая на деревья, они хорошо рассмотрели стадо, в котором, по их словам, было несколько больших самцов с клыками, много самок, молодых слонят и молодых, но уже выросших самцов, кость которых особенно хороша.

Конец дня и вечер ушли на приготовления к охоте. Натачивали копья и стрелы, перетягивали луки, наполняли колчаны; а тем временем местный колдун ходил в толпе, предлагая заклинания и амулеты, которые предохраняют от ранений или приносят счастье на охоте.

На рассвете охотники отбыли. Всего шло пятьдесят чёрных воинов и среди них, гибкий и подвижный как молодой лесной бог, шёл Тарзан от обезьян, и его смуглая кожа резко выделялась на фоне эбеновых тел его спутников. Только цветом кожи он и отличался от них. Он был так же вооружён, как они, на нём были надеты такие же украшения, он говорил на их языке, смеялся и шутил с ними, и не хуже их перед уходом из деревни с криком скакал в дикой пляске. Дикарь среди дикарей. И не может быть сомнения, что, задай он себе этот вопрос, он, наверное, признал бы, что чувствует себя ближе этим людям и их жизни, чем своим парижским друзьям, привычкам которых он по-обезьяньи успешно подражал в течение нескольких месяцев.

Он вспомнил д'Арно, и весёлая улыбка раздвинула губы, показав ряд крепких белых зубов: что бы изобразилось на лице безукоризненного француза, если бы он мог каким-нибудь способом увидеть Тарзана в эту минуту. Бедный Поль, который гордился тем, что искоренил в своём друге последние следы дикого человека.

— Как быстро я опять пал! — думал Тарзан, но в глубине души он не считал это падением, — наоборот, он жалел несчастных парижан, под бдительными взглядами полисменов следящих за тем, чтобы они только и делали то, что скучно и надумано.

Через два часа они дошли до той местности, где накануне видны были слоны. Отсюда они пошли медленней, высматривая следы больших животных. Наконец попали на хорошо заметную тропинку, по которой стадо прошло не очень давно. С полчаса они гуськом шли по ней. Первым поднял руку Тарзан в знак того, что добыча близко, его острое обоняние предупредило его.

Чёрные отнеслись к его словам недоверчиво.

— За мной, — сказал Тарзан, — тогда вы увидите.

С ловкостью белки он вспрыгнул на дерево и быстро пробежал до верхушки, один из чёрных следовал за ним медленно и осторожно. Когда он добрался до ветки рядом с той, на которой сидел человек-обезьяна, тот показал ему по направлению к югу, и там, на расстоянии нескольких сот ярдов, чёрный увидел много больших чёрных спин, двигавшихся взад и вперёд над высокими травами джунглей. Он знаками показал направление внизу стоящим и на пальцах пересчитал, сколько видно животных.

Охотники немедленно двинулись вперёд; чёрный, влезший на дерево, поспешил спуститься, а Тарзан выбрал излюбленный им путь — по деревьям, средним ярусом.

Охотиться на диких слонов с примитивным оружием первобытного человека — дело не шуточное. Тарзан знал, что из туземцев немногие племена на это решаются, и испытывал некоторое чувство гордости от сознания, что его племя принадлежит к этим немногим, он уже начинал мысленно причислять себя к этой маленькой общине.

Подвигаясь вперёд по деревьям, Тарзан видел, как чёрные воины, расположившись полукругом, ползком подбираются к ничего не подозревающим слонам. Наконец, они приблизились настолько, что слоны не могли не видеть их. Тогда, наметив себе двух крупных, старых слонов, по данному сигналу, все пятьдесят человек выскочили из травы, в которой скрывались, и метнули свои тяжёлые боевые копья в двух отмеченных исполинских животных. Одно из них так и не двинулось с того места, где стояло, когда дождь прекрасно нацеленных копий осыпал его, потому что два особенно метких копья проникли ему в сердце, колени у него подогнулись, и оно без сопротивления рухнуло наземь.

С другим, стоящим на одну голову ближе к охотникам, дело обошлось не так просто; хотя ни одно копьё не дало промаха, в большое сердце не проникло ни одного.

Несколько мгновений огромный самец стоял не двигаясь, только яростно трубил от боли и злобы и ворочал маленькими глазками. Чёрные скрылись в джунглях раньше, чем слабые глаза чудовища успели их разглядеть, но он уловил звук их передвижения и бросился на звук, ломая кустарники и небольшие деревья.

Случилось, что на пути ему попался Бузули, и он нагонял его так быстро, что казалось, будто чёрный стоит на месте, тогда как он развивал всю возможную скорость, чтобы уйти от неминуемой смерти, которая гналась за ним по пятам. Тарзан, наблюдая с одной из веток близстоящего дерева, был свидетелем всей сцены и, видя угрожающую его другу опасность, побежал по направлению к взбешённому животному, рассчитывая громкими криками отвлечь его внимание.

Но не стоило стараться: животное ничего не слышало и не видело, кроме того одного существа, которое взбесило его, а теперь убегало от него со всех ног. Тарзан понял, что только чудо может спасти Бузули, и так же бессознательно, как раньше когда-то бессознательно преследовал этого самого человека, Тарзан бросился навстречу слону, чтобы спасти чёрного воина.

Он ещё держал в руках своё копьё. Тантор был всего шагах в шести — семи от своей жертвы, как вдруг перед ним очутился, словно с неба упавший, мускулистый белый воин. Слон уклонился немного вправо, чтобы расправиться сначала с дерзким, который посмел встать между ним и намеченной им жертвой, но он не учёл, с какой молниеносной быстротой могут быть приведены в действие эти стальные мускулы, с быстротой, которая может привести в недоумение даже более острые глаза, чем танторовские.

Слон не успел ещё даже сообразить, что новый его враг отскочил в сторону, как Тарзан направил своё копьё с железным наконечником из-за огромного плеча прямо в сердце, и колоссальное толстокожее свалилось у самых ног человека-обезьяны.

Бузули не успел заметить, каким образом был спасён, но Вазири, старый вождь, видел всё, видели и некоторые воины, и все они с восторгом приветствовали Тарзана, столпившись вокруг него и убитого им животного.

Когда он вскочил на труп и испустил боевой клич, которым всегда оповещал о победе, чёрные в страхе отпрянули, потому что им этот крик напоминал жестокого Болгани, которого они боялись не меньше, чем боялись Нуму-льва, притом страхом, к которому примешивалось своего рода почтение к человекообразному существу, обладавшему, по их мнению, сверхъестественной силой.

Но когда Тарзан опустил закинутую вверх голову и улыбнулся им, они успокоились, хотя и не поняли. Не пришлось им никогда понять вполне странное существо, которое бегало по деревьям так же быстро, как Ману, а на земле чувствовало себя свободнее их; которое отличалось от них только цветом кожи, но сильнее было в десять раз и могло выходить один на один против самых свирепых обитателей свирепых джунглей.

Когда собрались все охотники, охота возобновилась опять, началось преследование уходящего стада. Но не прошли они и нескольких сотен ярдов, как сзади издалека донеслось странное щёлканье.

На мгновение все замерли, напряжённо прислушиваясь. Потом Тарзан заговорил.

— Ружья! — сказал он. — Напали на селение.

— Назад! — крикнул Вазири. — Арабские наездники со своими рабами-людоедами вернулись за нашей слоновой костью и нашими женщинами.


Оглавление Начало Продолжение 1 Продолжение 2 Продолжение 3 Окончание
[На главную] [Алфавитный указатель] [Буква «Б»] [Берроуз Эдгар]

Если Вы заметили ошибки, опечатки, или у вас есть что сказать по поводу или без оного — емалируйте сюда.

Rambler's
Top100 Рейтинг@Mail.ru
X