Rambler's
Top100
Приключения.
[На главную] [Алфавитный указатель] [Буква «Б»] [Берроуз Эдгар]

Эдгар Берроуз
Сын Тарзана

Продолжение 2

Оглавление Начало Продолжение 1 Продолжение 2 Продолжение 3 Окончание

XII. По следам Мериэм

Два белых человека — высокие, длиннобородые — осторожно пробирались по джунглям. Их лагерь был расположен на берегу широкой реки, но они уходили всё дальше от лагеря в чащу.

Один из них был Карл Иенсен, другой — Свэн Мальбин. Их наружность мало изменилась, хотя прошло уже несколько лет с того дня, когда они пережили такой жестокий испуг, встретившись лицом к лицу с Кораком и Акутом. Корак искал тогда у них приюта и убежища, но они и их сафари пришли в панический ужас и прогнали бездомного, жаждущего ласки ребёнка.

С тех пор они каждый год регулярно приходили в джунгли — либо торговать с туземцами, либо грабить их. Они охотились и ставили западни, а порою служили проводниками для других белых людей, так как всю эту местность они знали отлично. После того, как им не удалась их махинация с похищением девочки, они старались держаться подальше от территории шейха.

Теперь они опять подошли к его селению. И притом довольно близко. Так близко им ещё не случалось приближаться сюда за это время. Но всё же они были в безопасности, так как местность, смежная с владениями шейха, была совершенно безлюдна. Кроме того, племя Ковуду питало острую ненависть к шейху; этот хищник в былые годы часто совершал на местное племя набеги и однажды чуть было не истребил его совсем до последнего человека.

Теперь они явились в джунгли, чтобы ставить ловушки для диких зверей. У них было поручение от одного из крупных зоологических садов в Европе достать живые экземпляры некоторых африканских животных. Сегодня оба шведа направлялись к западне, которую они поставили специально для поимки крупных павианов. Ещё издали они услышали дикие крики обезьян и поняли, что их надежды сбылись: павиан пойман. Оттого-то так визжат и лают сотни павианов, собравшихся вокруг западни. Очевидно, они выражают свой гнев по поводу беды, приключившейся с их товарищем.

Приблизившись к западне, охотники убедились, что дело обстоит именно так. Огромный самец в неистовой ярости метался по клетке, пытаясь выломать стальную решётку. А вокруг клетки столпилось множество других павианов, которые с верещанием, рёвом и лаем предпринимали целый ряд самых нелепых попыток высвободить его из тюрьмы. Шум стоял невообразимый.

Но ни шведы, ни павианы не заметили, что в листве одного из окрестных деревьев прячется голая фигура подростка. Корак (это был он) подошёл к этому месту почти в одно время с Иенсеном и Мальбином и с величайшим любопытством следил за действиями и вознёй рассерженных павианов.

Нельзя сказать, чтобы отношение Корака к павианам отличалось до сих пор излишней нежностью. При случайных встречах с павианами он держался вооружённого нейтралитета — и только. Акут и павианы, сталкиваясь в джунглях, обычно настораживались и принимались рычать, а Корак, на всякий случай, обнажал свои острые зубы. Поэтому он был не слишком взволнован пленением павианьего царя. Не столько сочувствие, сколько любопытство заставило его остановиться неподалёку от клетки.

Вдруг его быстрые глаза приметили тут же за ближайшим кустом двух белых людей в одежде непривычного цвета.

Он так и встрепенулся. Кто они такие? Кто позволил им вторгаться во владения Мангани? Что они делают тут? Корак неслышно соскользнул на нижние ветви, чтобы внюхаться в запах белых людей и лучше рассмотреть их лица. Спустившись ниже, он мгновенно узнал их обоих: это были те самые люди, которые несколько лет тому назад встретили его ружейными выстрелами. У юноши засверкали глаза. Он почувствовал, что волосы поднялись у него на голове. Он весь съёжился, подобрался и принялся следить за каждым движением белых с тем напряжённым вниманием, с каким пантера наблюдает за добычей перед тем, как прыгнуть на неё.

Вот белые люди вскочили, подбежали к клетке и пробуют спугнуть павианов криками. Вот один из них поднимает ружьё и стреляет в самую середину изумлённой и взбешённой стаи. В первую минуту Кораку показалось, что павианы кинутся на охотников и растерзают их в клочья, но после третьего выстрела павианы помчались очертя голову в лес. Тогда европейцы приблизились к клетке. Корак думал, что они намерены убить павианьего царя. К этому царю он не чувствовал жалости, но ещё меньше жалости он чувствовал к двум европейцам. Павианий царь никогда не пытался убить Корака, а эти люди пытались. Павианий царь был законным гражданином джунглей, а эти люди были здесь чужаками. Корак был безусловно на стороне павиана.

Он обернулся назад и увидел, что павианы не убежали отсюда совсем, а столпились на дальнем конце лужайки и ждут, что будет дальше?

Корак громко окликнул их. Он мог свободно объясняться на павианьем наречии: это почти тот же язык, что и у больших обезьян. Белые люди оглянулись: кто это кричит у них за спиной? Они думали, что это какой-нибудь другой павиан, который подкрался к ним сзади. Но как они ни всматривались, они не увидели Корака: густая листва хорошо прикрывала его. Несколько минут он сидел молча, а потом крикнул опять.

— Я — Убийца! Эти люди — враги! И мои враги, и ваши! Я помогу вам спасти вашего царя! Следите за мной, и чуть я наброшусь на этих людей, набрасывайтесь и вы, все разом. Мы прогоним их и выручим вождя!

И хором закричали павианы:

— Мы сделаем, как ты сказал, Корак!

Соскочив с дерева, Корак бросился на шведов, и в ту же минуту все триста павианов последовали его примеру. Иенсен и Мальбин, увидев странную фигуру полуголого белого воина, бегущего прямо на них с поднятым копьём, выстрелили оба сразу в него. Но они были так ошеломлены неожиданностью, что промахнулись. А тем временем павианы с яростными воплями налетели на них бешеной ордой. Шведы пустились бежать, отбиваясь на бегу от нападающих. Звери хватали их сзади; белые отчаянно оборонялись и как сумасшедшие бежали по направлению к чаще. И ни за что бы не спастись белым пришельцам, если бы к ним на выручку не подоспел отряд их вооружённых товарищей.

Увидев, что белые пустились бежать, Корак перестал интересоваться их дальнейшей судьбой. Все его помыслы были теперь обращены к павиану, которого надо было освободить из клетки. Обезьяны своим убогим рассудком не могли додуматься, как им отодвинуть железные засовы западни, но для человеческого мозга Корака здесь не было ни малейшей трудности. Он тронул две-три скрепы — и дело было сделано! Павианий владыка был свободен! Освобождённый павиан и не думал рассыпаться перед Кораком в благодарностях, да Корак и не ожидал благодарностей. Он и без того знал, что ни один из павианов никогда не забудет оказанного одолжения, хотя, в сущности, это было ему безразлично. То, что он сделал, он сделал не для того, чтобы угодить павианам, а для того, чтобы отомстить белым людям. О павианах он не заботился. Что ему павианы? Какую пользу они могут ему принести? Теперь все они убежали туда, где шла ожесточённая битва между их родичами и отрядом белых незнакомцев. Бой понемногу умолкал в отдалении; Корак, не интересуясь исходом этого боя, двинулся дальше по направлению к деревне Ковуду.

По дороге, на одной из лесных лужаек, ему попалось стадо слонов. Так как в этом месте деревья стояли слишком далеко одно от другого, Корак не мог путешествовать, прыгая по веткам деревьев. Прыгать по верхним веткам он любил больше всего: во-первых, оттуда, с высоты, видны большие пространства; во-вторых, там не царапают нижние заросли; а главное, Кораку было чрезвычайно приятно проявлять свою ловкость и силу. Какая безумная радость носиться над вершинами деревьев, испытывать силу своих удивительных мускулов, наслаждаться свободой! Как весело было Кораку мчаться по верхним террасам великого леса безо всяких остановок и преград, издеваясь над тяжеловесными большими зверями, которым всю жизнь приходилось корпеть там, внизу, на земле, в темноте, в тесноте и в болоте…

Но здесь, на открытой лужайке, где Тантор хлопал своими большими ушами и раскачивался всем туловищем вправо и влево, человек-обезьяна должен был поневоле спуститься на землю — пигмей среди гигантов! Огромный слон, уловив запах пришельца, поднял хобот и хотел издать тихий предостерегающий звук. Обоняние у него было прекрасное, слух тоже отличался большой остротой, но зрение было слабое: напрасно суетились его маленькие глазки, они не могли разглядеть, где Корак. Всё стадо слонов беспокойно задвигалось и приготовилось к бою… Их старейшина уловил запах человека.

— Успокойся, Тантор! — крикнул Корак. — Это я, Корак Тармангани.

При этих словах старый слон опустил свой хобот, и всё стадо возобновило опять свои прерванные размышления. Всего только один шаг отделял Корака от старого слона. Корак прошёл близко-близко, и слон ласково тронул его своим хоботом. Корак в ответ с большой нежностью похлопал гиганта по его могучему плечу. Из всех лесных зверей он больше всего любил эту толстокожую тварь, самую мирную и в то же время самую страшную. Грациозная газель не боялась слона, но Нума, владыка джунглей, убегал от него прочь, куда глаза глядят. Корак без боязни пробирался сквозь толпу слонов, слоних и слонят. То один, то другой из них протягивал к Кораку свой хобот, а один весёлый слонёнок, балуясь, схватил его за ногу и перевернул кувырком.

***

Было уже темно, когда Корак пришёл в посёлок Ковуду.

Прячась в тени хижин, подальше от человеческих взоров, он начал последовательно обыскивать весь посёлок, внюхиваясь, вслушиваясь, всматриваясь. Где Мериэм? Его разведка шла очень медленно: нужно было вести дело так, чтобы даже чуткие дворняжки дикарей не заметили, что в деревне чужой человек. Часто Кораку казалось, что вот-вот его присутствие будет обнаружено: уж очень много было в этом селении псов; иные из них чуяли тревогу и выли.

Но вот, подойдя, к задворкам одной из хижин, в конце главной улицы, Корак внезапно уловил запах похищенной девушки.

С бьющимся сердцем, со страстью гончей собаки, внюхивался он в соломенную стену этой хижины. Его обоняние говорило ему, что Мериэм там, внутри. Но где же вход в эту хижину? Подкравшись к двери, Корак увидел, что у самого входа в эту тюрьму, где томится девушка, сидит на корточках дородный коренастый негр, а в руке у него длинное копьё. Негр сидел к нему спиной; его фигура отчётливо вырисовывалась на фоне дальних деревенских костров, на которых туземцы готовили пищу. Он был один. Ближайший из его товарищей сидел у костра — в шестидесяти или семидесяти шагах от него. Для того, чтобы войти в хижину, Корак должен был либо проскользнуть незамеченным, либо заставить часового молчать. А что если часовой закричит? Со всех сторон сбегутся тогда чернокожие воины, вся деревня поднимется на ноги, и плохо придётся тогда Кораку. Нет, проскользнуть незамеченным — выше человеческих сил!

Впрочем то, что невозможно для меня и для вас, возможно для Корака, для Убийцы, который так не похож ни на меня, ни на вас.

Между дверью в темницу и широкой спиной часового было добрых двенадцать вершков расстояния. Отблески света, которые играли на чёрной лоснящейся коже негра, падали также и на смуглую кожу Корака. Стоило только кому-нибудь из стоящих на улице бросить случайный взгляд сюда на крыльцо — и Корак погиб бы. Всякий заметит при таком освещении стройную, светлую, высокую, подвижную фигуру.

Но Корак рассчитывал на то, что занятые беседой туземцы не станут озираться по сторонам. Кроме того, яркое пламя костров вокруг которых они столпились, не даёт им возможности хорошо разглядеть, что происходит на другом конце деревни, где Кораку предстояло действовать.

Держась возможно ближе к соломенной стене хижины и в то же время не производя ни малейшего шороха, Корак медленно приближался к часовому. Вот он в двух вершках от его плеча. Вот, извиваясь червём, пробирается он у него за спиной. Его колени ощущают жар, исходящий от разгорячённого голого тела. Он ясно слышит дыхание негра. Он изумляется, почему этот глупец до сих пор не заметил его приближения? Часовой сидит в прежней позе, не догадываясь о присутствии чужого, словно чужого и нет.

С каждым новым усилием Корак продвигался не дольше вершка, а затем останавливался и некоторое время стоял неподвижно. Как раз в ту минуту, когда он очутился за спиной у негра, тот выпрямился, широко открыл свою огромную пасть и зевнул, а потом вытянул свои чёрные руки у себя над головой. Корак стоял как каменный. Ещё один шаг — и он в хижине. Руки чернокожего снова опустились на землю, он снова ослабел и согнулся. За спиной у него была дверь. Часто случалось ему во время дремоты прислоняться головой к двери. Сейчас снова им овладело страстное желание откинуться туда назад всем корпусом, чтобы насладиться запретным сном.

Но не к деревянной двери прикоснулись его плечи и его голова, а к живому, горячему телу — к паре человеческих ног. Из груди у него чуть не вырвался крик удивления, но его горло уже сжимали стальные пальцы, и крик замер у него в груди. Чернокожий пробовал подняться, сбросить с себя таинственное чудовище, освободиться от его могучих объятий, но тщетно. Железные руки не давали ему шевельнуться. Кричать он не мог. Его глаза выкатились из орбит. Лицо посинело. Он дёрнулся в последний раз и умер. Корак приподнял мёртвое тело и прислонил его к стене около двери. Мертвец, освещаемый луной, казался живым.

— Мериэм! — прошептал Корак.

— Корак! Милый Корак! — раздался ответный шёпот. Из опасения разбудить своих тюремщиков девушка подавила радостный крик, который готов был вырваться из её груди.

Юноша встал на колени и разрезал верёвки, которыми были связаны руки и ноги Мериэм. Он помог ей встать, взял её за руку и повёл к двери. Чёрный мертвец стоял у дверей на страже. У его мёртвых ног повизгивала туземная дворняжка. Увидя выходящих из хижины людей, собака тихонько зарычала, а потом, почуяв чужого, громко и взволнованно залаяла. Сидящие у ближнего костра воины оглянулись. Не оставалось никакого сомнения, что они заметят белых беглецов.

Корак быстро юркнул в тень хижины и увлёк за собой Мериэм, но было уже поздно. Человек десять воинов подбежали к хижине, чтобы узнать, что случилось. Дворняга, визжа, вертелась у ног Корака и своим визгом могла выдать беглецов. Юноша замахнулся па собаку копьём, но привыкшая к постоянным побоям дворняжка ловко увильнула от удара и снова пристала к Кораку, продолжая громко лаять.

Обеспокоенные топотом ног и криками бегущих воинов, жители деревни проснулись, высыпали на улицу и сбежались к хижине, в которой была заключена Мериэм. Они увидели мёртвого часового, а через минуту самый храбрый из них после некоторого колебания вошёл в хижину и обнаружил исчезновение пленницы.

Это неожиданное открытие привело чернокожих в бешенство, но виновника они не видели, и им не на кого было излить свою ярость. Один из начальников приказал обойти хижину кругом. Воины с первых же шагов наткнулись на белого человека, а на руках у него была их пленница. В белом человеке они сразу узнали виновника многочисленных грабежей, убийств и разбоев и, сообразив, что он один, а их много, и что он держит на руках девушку и потому не может защищаться, они бросились на него.

Корак, увидя себя окружённым, взвалил Мериэм на плечи и помчался к дереву, рассчитывая скрыться в лесу. Ноша мешала ему бежать. Мериэм сама бежать не могла, потому что грубые верёвки, которые так долго скручивали её, остановили кровь в ногах, и ноги у неё одеревенели. Если бы не это, беглецы спаслись бы наверняка, так как Мериэм скакала по деревьям не менее проворно, чем Корак. Но с девушкой на плечах было невозможно ни бежать, ни драться, и потому, когда деревенские дворняжки, возбуждённые криками людей, стали хватать его за ноги, он не мог отогнать их и стал бежать совсем медленно. Наконец он споткнулся, упал, и собаки, как алчные гиены, вцепились в его тело. А когда он расправился с собаками, вскочил и бросился снова бежать, чернокожие нагнали его.

Двое дикарей схватили Мериэм. Она царапалась и брыкалась. Они оглушили её ударом кулака по голове. С Кораком справиться было труднее. На него наскочили собаки и вооружённые воины, но он всё-таки умудрился подняться на ноги. Направо и налево раздавал он смертоносные удары чёрным людям; наиболее надоедливых собак хватал за горло и душил быстрым движением руки.

Чёрные на собственной шкуре узнали всю бесконечную мощь гладких, выпуклых мускулов, трепетавших под бархатной, смуглой кожей белого богатыря. Он боролся, как взбешённый слон. Он метался по улице, опрокидывая тех немногих, которые имели мужество нападать на него, и скоро чёрным воинам стало ясно, что если чьё-нибудь случайное копьё не поразит Корака в сердце, он разгромит всю деревню и унесёт Мериэм.

Но старый Ковуду не мог допустить, чтобы девушка, за которую он может получить столько денег, вырвалась у него из рук. Он восстановил порядок среди растерявшихся воинов и, поставив их около бесчувственной девушки, приказал не нападать на Корака, а только отражать его нападения. Он знал, что юноша будет рваться к Мериэм.

Снова и снова бросался Корак на людей, плотной стеной окружающих девушку. Снова и снова вонзались в его тело блестящие острия копий. Он обливался кровью и вскоре начал ослабевать. С горестью понял он, что ему не спасти Мериэм.

Неожиданная мысль пришла ему в голову. Он громко закричал: Мериэм!

Девушка уже пришла в себя и откликнулась.

— Корак уходит! — закричал он, — но вернётся и уведёт тебя от Гомангани. До свидания, Мериэм! Корак скоро придёт за тобой.

— До свидания! — крикнула девушка. — Мериэм будет ждать тебя!

Прежде чем дикари могли понять, в чём дело, Корак повернулся, как ветер промчался по деревне и скрылся в густой листве высокого дерева, которое служило ему входом в деревню Ковуду. Десятки копий полетели ему вдогонку, но единственное, чего они достигли, был презрительный хохот, загремевший раскатами в темноте джунглей.

XIII. В плену

Чернокожие снова связали Мериэм и, усилив стражу, поместили девушку в хижине Ковуду.

Она ждала Корака с минуту на минуту, но прошла ночь, прошёл день, а Корака не было.

Она нисколько не сомневалась, что Корак явится снова, и была твёрдо уверена, что он без труда освободит её из заточения. В её глазах Корак был почти всемогущ. Он воплощал для неё всё лучшее, сильнейшее, прекраснейшее, что только могло существовать в окружающем её диком мире. Она гордилась тем, что он так храбр, и боготворила его за то, что он так внимателен и нежен по отношению к ней.

Теперь, лёжа в своей тюрьме, связанная по рукам и ногам, она непрестанно думала о нём. Как много значил он в её жизни. Она сравнивала его с шейхом, своим отцом, и при одном воспоминании об этом угрюмом седом арабе дрожь пробегала по всему её телу. Даже чернокожие дикари, и те были менее жестоки: они не так обижали её. Она не понимала языка дикарей, а потому не могла дознаться, зачем они держат её взаперти. Она знала, что люди нередко едят людей, и вначале думала, что её тоже съедят. Но вот она пробыла у них несколько дней и осталась цела и невредима. Очевидно, они добрее, чем она думала.

Она не знала, что дикари в первый же день отправили гонца в далёкий посёлок к шейху с извещением, что его дочка находится в их руках, и с требованием крупного выкупа за неё. Точно также не могла она знать, что посланному так и не довелось добраться до шейха, ибо по дороге его перехватили сафари Иенсена и Мальбина. Этого не знал и чернокожий начальник, Ковуду. Посланный был болтлив (все туземцы болтливы, когда говорят со своими) и в разговоре с двумя чёрными слугами шведов разболтал им о цели своего путешествия. Те, конечно, немедленно донесли обо всём своим господам, и не успел гонец отойти от стоянки шведов на сто шагов, как у него за спиной грянул выстрел, и он мёртвый свалился на землю.

Через несколько минут Мальбин вошёл в лагерь с ружьём за плечами и говорил окружающим, что он охотился сейчас за здоровенным кабаном, стрелял в него, но промахнулся. Он и его соотечественник знали, что весь отряд питает к ним лютую ненависть, и поэтому действовать открыто против Ковуду было опасно: дикари скоро донесли бы последнему о вероломном поступке шведов, и тот жестоко отомстил бы им. А ружей и снарядов у них было мало, да и нельзя было полагаться на туземный отряд — на то, что он останется верен своим ненавистным начальникам.

Вскоре после этого случая шведы столкнулись с павианами и с тем странным белым дикарём, который заключил союз со зверями против людей. Только благодаря чрезвычайно ловким манёврам и беспрестанной пальбе из ружей, шведам удалось спастись от разъярённой стаи обезьян. Но даже тогда, когда они укрылись в своём лагере, обезьяны не отстали от них. Пять или шесть часов подряд сотни этих разъярённых дьяволов с диким рычаньем и визгом осаждали лагерь белых людей.

С винтовками в руках шведы отражали бесчисленные атаки обезьян. Нападения человекообразных были ужасны; казалось, обезьяны сметут лагерь с лица земли, но у них не было предводителя, и потому они ничего не могли добиться. Иногда шведы замечали белое тело таинственного дикаря, мелькающее в лесу среди павианов, и тогда они с ужасом думали о том, что станется с ними, если этот белый гигант опять поведёт павианов в атаку? Ах, как им хотелось пустить ему пулю в лоб. Ведь ему — и только ему — они обязаны грозным нападением павианов на их лагерь.

— Да ведь это тот самый дьяволёнок, в которого мы стреляли несколько лет назад! — вдруг вспомнил Мальбин. — Ещё тогда с ним таскалась горилла. Ты его помнишь, Карл?

— Помню! — ответил Иенсен. — Ещё бы! Он был в двух шагах от меня, когда я заряжал винтовку. Мне кажется, он европеец и совсем ещё мальчишка. Он не похож на слабоумного или дегенерата. Бывает иногда, что какой-нибудь идиот поселится в лесу, начнёт шляться голый, обрастёт волосами и получит прозвище «дикого» у местных крестьян. Ну, а этот не таков. Тут что-то другое, и его следует бояться. Нам плохо придётся, Свэн, если мы не подстрелим его сразу, когда он пойдёт ещё раз на нас со своими павианами.

Но белый богатырь не повёл павианов в атаку, и свирепые звери, оставив в покое перепуганных сафари, вернулись в джунгли.

На следующий день шведы подъезжали к деревне Ковуду, где томилась в заключении белая девушка. У них был очень хитрый план. Они решили в разговоре с Ковуду ни словом не обмолвиться о девушке, как будто они о ней ничего никогда и не слышали.

Приехав в посёлок, шведы, по обычаю, обменялись подарками со старым вождём, причём долго торговались с послами Ковуду о цене получаемых и подносимых даров, так как неожиданная щедрость с их стороны могла бы возбудить подозрения.

После взаимных льстивых приветствий Мальбин и Иенсен стали расспрашивать старого вождя о соседних деревнях, о жителях, о приезжих. Ковуду давал им подробные сведения, говорил охотно и много, но о своей белой пленнице не упомянул ни разу. Несмотря на любезный приём, оказанный белым, несмотря на богатые подарки, которые послал им вождь, шведам было ясно, что Ковуду хочется поскорее избавиться от них. Они решили, что настала пора действовать. Вскользь, среди разговора, Мальбин упомянул о смерти шейха. Ковуду сразу заволновался.

— Как? Вы не знали? — спросил Мальбин. — Странно. Целый месяц прошёл с тех пор. Шейх упал с лошади. Когда сбежались люди, он был уже мёртв.

Ковуду почесал затылок. Он был огорчён. Шейх умер. Прощай, драгоценный выкуп! Теперь девушка и ломаного гроша не стоит. Что с ней делать? Съесть её или взять себе в жёны?

Вдруг счастливая мысль пришла ему в голову. Он ударил кулаком по столу и раздавил маленького жучка, который барахтался в пыли. Он внимательно посмотрел на Мальбина. Чудаки, эти белые люди. Уезжают из дому и не берут с собой женщин. Но женщин они всё-таки любят. Только дорого ли они за них платят? — вот вопрос, который крайне интересовал Ковуду.

— А у меня есть белая девушка! — неожиданно сказал Ковуду. — Я дёшево возьму. Мальбин покачал головой.

— У нас и так достаточно дела, Ковуду, — сказал он. — Очень нам нужна старая жена… Да ещё платить за неё.

Мальбин насмешливо щёлкнул пальцами.

— Молодая, — возразил Ковуду, — и красивая! Шведы расхохотались.

— В джунглях не водится красивых белых женщин, Ковуду! — сказал Иенсен. — И тебе не стыдно надувать старых друзей?

Ковуду вскочил на ноги.

— Идёмте! — вскричал он. — Я докажу вам, что она такая, как я говорю!

Мальбин и Иенсен встали, чтобы идти за Ковуду. Их глаза встретились, и Мальбин незаметно подмигнул товарищу.

Они прошли по улице и вошли в хижину. В темноте можно было с трудом различить женщину, опутанную верёвками и лежащую на плетёном коврике.

Мальбин еле взглянул на неё и вышел.

— Ей тысяча лет, Ковуду! — сказал он.

— Я вам говорю, она молодая! — вскричал разъярённый дикарь. — Там темно, и ты не рассмотрел. Подожди, я приведу её сюда, здесь светло! — и он приказал двум воинам, охраняющим хижину, перерезать верёвки и вывести девушку напоказ.

Мальбин и Иенсен проявляли полное равнодушие, хотя на самом деле сгорали от любопытства: поскорее бы заполучить её! Пусть будет у неё обезьянья рожа, а фигура, как у старика Ковуду, всё равно. Только бы это оказалась действительно та самая девушка, которая была похищена у шейха несколько лет назад.

Когда Мериэм вывели из хижины на свет, шведы притворились, что она не производит на них никакого впечатления. А впечатление было сильное. Мальбин с трудом удержался от восторженного возгласа. При виде её красоты у него замерло сердце, но он быстро оправился от смущения и вошёл в свою прежнюю роль.

— Сколько? — равнодушно спросил он.

— Ну что? Разве она не красивая? Разве она не молодая? — спросил Ковуду.

— Да, она ещё не стара, — сказал Мальбин, — но всё же она будет нам только обузой. Нам незачем ездить сюда за жёнами, у нас на севере и своих достаточно.

Мериэм храбро смотрела на белых людей. Но она не ждала от них ничего хорошего — они были такими же врагами, как и негры. Она их боялась и терпеть не могла.

Мальбин заговорил с ней по-арабски:

— Мы твои друзья. Хочешь, мы освободим тебя отсюда?

Напряжённо вслушиваясь в его слова, с усилием вспоминала она наречие, когда-то знакомое ей.

— Отпустите меня, — сказала она, — я хочу вернуться к Кораку.

— Хочешь ты идти с нами? — повторил Мальбин.

— Нет! — сказала Мериэм. Мальбин обернулся к Ковуду.

— Она не хочет идти с нами! — сказал он.

— Вы — мужчины! — ответил негр. — Разве вы не можете взять её с собой силой?

— Она не нужна нам. Только лишнее беспокойство в дороге, — ответил швед. — Но если ты хочешь отделаться от неё, мы её уведём, потому что мы твои друзья.

Ковуду понял, что с ним торгуются. Он не стал особенно настаивать на своей цене, и Мериэм была продана за шесть аршин сукна, три пустых патрона и один перочинный ножик.

Все, кроме Мериэм, были чрезвычайно довольны сделкой.

Рано утром европейцы покинули деревню. Ковуду торопил их с отъездом. Он уверял их, что если друг девочки возобновит свои попытки освободить её — им не сдобровать.

Мериэм снова связали и посадили под стражу, но теперь уже в палатке шведов. Мальбин не раз принимался разговаривать с ней. Он хотел уговорить её идти с ними по доброй воле, уверяя её, что они вернут её в родную деревню. Но когда хитрый швед убедился, что девушка скорее готова умереть, чем вернуться к шейху, он, наоборот, стал уверять, что ни за что не повезёт её туда. Он восхищался ею. Мериэм была поистине прекрасна. Она стала высокой, стройной девушкой, совсем не такой, как много лет назад, у шейха, где он впервые видел её. До этого времени у него были чисто практические планы относительно девушки: он считал, что такую рабыню можно продать за большие деньги, а потому и старался приобрести её. Теперь у него в голове возникли другие желания и планы. Он подошёл к ней ближе и коснулся её рукой. Девочка отпрянула от него. Он схватил её и наклонился, чтобы поцеловать.

Иенсен вошёл в палатку.

— Мальбин! — вскричал он. — Ты глуп! Свэн Мальбин опустил руки и повернулся к товарищу. Лицо его было красно от стыда.

— Что ты собрался с нею делать, чёрт возьми? — закричал Иенсен. — Ведь эдак нам не заплатят за неё ни гроша. Я не знал, что ты так глуп, Мальбин!

— Что же, я ведь тоже человек, а не дерево, — проворчал тот.

— Жаль, что ты не дерево! — ответил Иенсен. — Тебе следовало быть, по меньшей мере, дубиной, хотя бы до тех пор, пока мы вернём её в целости и сохранности.

— Чёрт побери! — вскричал Мальбин. — Не всё ли равно? Они будут счастливы, когда снова увидят её, а она скоро поймёт, что лучше помалкивать. Почему бы нам не побаловаться с девчонкой?

— Потому, что я не позволяю! — ответил Иенсен. — Я никогда не мешал тебе делать всё, что ты хочешь, Свэн. Но ведь это совсем особый случай, и ты это понимаешь так же хорошо, как и я.

— С каких это пор ты стал таким добродетельным? — ворчал Мальбин. — Ты думаешь, я забыл про дочь трактирщика или про ту негритянку, которую…

— Молчать! — крикнул Иенсен. — Ты отлично понимаешь, что тут дело не в добродетели. Я не хочу ссориться с тобой, Свэн, но если, не приведи господи, ты хоть пальцем тронешь эту девчонку, я убью тебя. Я достаточно намучился за последние десять лет, чтобы плоды трудов и лишений потерять из-за того, что ты больше похож на животное, чем на человека. Я повторяю тебе, Свэн… — И он многозначительно положил руку на свой револьвер, висящий у него за поясом.

Мальбин угрюмо посмотрел на товарища, пожал плечами и вышел. Иенсен взглянул на Мериэм.

— Если он опять будет приставать к тебе, позови меня! — сказал он ей. — Я всегда где-нибудь тут поблизости.

Мериэм не понимала, из-за чего ссорились её хозяева (они говорили между собой по-шведски). Но когда Иенсен заговорил с ней по-арабски, она догадалась, в чём дело. Она стала доверчивее относиться к Иенсену и наивно умоляла его опустить её на свободу, к Кораку, в джунгли. Но Иенсен на это только расхохотался. Он заявил, что если она вздумает убежать, он отдаст её Мальбину и позволит ему делать с ней, что он захочет…

Всю ночь она ждала Корака. Джунгли были так близко. Её чуткое ухо различало звуки, которых в лагере не слышал никто, кроме неё. Она понимала эти звуки так же, как мы понимаем речь друга. Но Корак не приходил. Она знала, что он должен прийти. Ничто, кроме смерти, не может задержать его. Что же он медлит?

Даже утром её вера в Корака не поколебалась. Не мог же в самом деле он погибнуть! Ведь он столько лет живёт невредимо в джунглях.

Но утро прошло, завтрак был съеден, караван выступил в путь, на север, а девочка всё ещё была в плену.

И потом дни проходили за днями, а Корак так и не являлся освободить свою маленькую подругу, которая так терпеливо ждала его.

Мальбин был всё время угрюм и мрачен. Он избегал разговаривать с Иенсеном. С Мериэм он не говорил никогда, но она не раз замечала, как жадно поглядывает он на неё исподтишка. Она крепче прижимала к груди свою Джику и часто жалела, что у неё нет ножа; нож отнял у неё Ковуду.

На четвёртые сутки Мериэм стала терять надежду. Очевидно, что-то случилось с Кораком, и она больше никогда не увидит его, и эти люди увезут её далеко, далеко. В этот день шведы сделали привал, чтобы отдохнуть после слишком быстрого пути. Мальбин и Иенсен ушли на охоту, каждый в свою сторону. Но через час после их ухода дверь отворилась и в палатку Мериэм неожиданно вошёл Мальбин. Он смотрел на неё, как зверь.

XIV. Нежданный избавитель

Мериэм смотрела ему прямо в глаза, как смотрит обречённый зверь в гипнотические глаза змеи, готовящейся обвить свои кольца вокруг добычи. Руки девочки были свободны. Шведы заковали её в цепь, как в древние времена заковывали рабов: один конец цепи охватывал её шею, и на другом был большой винт, глубоко вогнанный в землю.

Медленно пятилась Мериэм к противоположному углу палатки. Мальбин наступал на неё; он расставил руки, чтобы схватить её; рот у него был открыт, он дышал часто, прерывисто.

Девочка вспомнила, что Иенсен велел позвать его, если Мальбин будет ей досаждать. Но Иенсен был в джунглях на охоте, — Мальбин всё рассчитал! Она всё-таки закричала, громко и отчаянно, закричала несколько раз, прежде чем Мальбину удалось зажать ей рот своими грязными пальцами. Она сопротивлялась; она боролась, как борются в джунглях — зубами и когтями. Он с трудом справлялся с ней. В этом стройном, девичьем теле, под нежной, бархатной кожей скрывались мускулы львицы. Но и Мальбин был не из слабых. Он был груб по характеру и внешности; он был огромного роста и обладал страшной силой. Медленно валил он девочку на спину, ударяя её по лицу всякий раз, когда ей удавалось поцарапать или укусить его. Мериэм отчаянно билась и старалась подняться, но она чувствовала, что его пальцы сжимают ей горло и что она теряет силы…

Иенсен тем временем успел убить в джунглях двух оленей. Ему не пришлось сильно углубляться в лес, да он и не хотел уходить далеко от лагеря. Он боялся, как бы Мальбин не воспользовался его отсутствием. Он вспомнил, что Мальбин отказался охотиться вместе с ним, и это показалось ему подозрительным. Поэтому, убив оленей, он немедленно повернул обратно, приказав своим неграм тащить добычу в лагерь.

Он уже прошёл половину пути, когда до него донёсся со стороны лагеря отчаянный крик. Он остановился, прислушиваясь. Крик повторился. Затем всё смолкло. Бормоча ругательства, он бросился бежать к лагерю. Нет, он не опоздает! Что за остолоп этот Мальбин! Рисковать богатством из-за своих животных инстинктов!

Не один только Иенсен услыхал крики Мериэм: слышал их другой белый человек, который охотился в это время в лесу в сопровождении нескольких чёрных воинов. Он даже и не подозревал о близости лагеря белых. Это, без сомнения, был голос женщины, которой угрожает опасность. И он, не раздумывая, пустился бежать на звук голоса. Но он был дальше, чем Иенсен, и Иенсен прибежал первым.

То, что он увидел, не вызвало жалости в его чёрством сердце; но его охватила бешеная злоба против товарища. который готов был разрушить все их планы. Мериэм всё ещё сопротивлялась. Мальбин наносил ей удар за ударом. Когда Иенсен с криком ворвался в палатку, Мальбин оставил свою жертву, быстро повернулся к взбешённому товарищу и выхватил револьвер из кобуры. Иенсен отступал, тоже вытаскивая револьвер. Оба выстрелили одновременно. Иенсен остановился и выронил револьвер. Мальбин всадил одну за другой ещё две пули в тело своего друга. Мериэм, смотревшая с ужасом на эту сцену, была поражена живучестью Иенсена: его глаза закрылись, голова опустилась на грудь, но он всё ещё стоял на ногах и дико рычал. Мальбин продолжал стрелять; только после четвёртой пули Иенсен покачнулся и упал лицом вниз. Мальбин подошёл к нему и с отвратительным ругательством ударил ногой безжизненное тело. Затем он вернулся к Мериэм. Он снова схватил её, но в эту минуту полог палатки бесшумно отвернулся, и на пороге появился высокий белый человек. Ни Мериэм, ни Мальбин не заметили его. Мальбин стоял спиной к незнакомцу и заслонял его от Мериэм.

Вошедший быстро шагнул вперёд, переступив через тело Иенсена. Тяжёлая рука опустилась Мальбину на плечо. Он обернулся и увидел перед собой высокого черноволосого мужчину, с серыми глазами, одетого в хаки, с пробковым шлемом на голове. Мальбин снова схватился за револьвер. Но его противник оказался проворнее: в одно мгновение револьвер был выбит у него из рук и отлетел далеко в сторону.

— Что это значит? — обратился он к Мериэм, но она не поняла его. Она покачала головой и ответила по-арабски. Незнакомец повторил свой вопрос на её родном языке.

— Эти люди увели меня от моего Корака! — ответила девочка. — Один из них, вот этот, очень скверно обращался со мной. Второй, которого он только что убил, хотел помешать ему. Они оба — дурные люди; но вот этот гораздо хуже того. Если бы мой Корак был здесь, он убил бы его. Ты, должно быть, не такой же, как они, если ты его не убиваешь.

Незнакомец улыбнулся.

— Да, его следовало бы пристрелить, — сказал он. — Он, несомненно, заслуживает того. Когда-нибудь я убью его, только не сейчас. Но я позабочусь, чтобы он никогда больше не обижал тебя.

— Ты заслужил смерть, — сказал незнакомец Мальбину, — но я не судья. Я знаю вас обоих и знаю, что вы за птицы. У тебя и у твоего друга здесь самая постыдная слава. Ты нам не ко двору, убирайся! На этот раз я тебя отпускаю; но не смей больше возвращаться в эти края, иначе я возьму на себя роль правосудия. Понял?

Мальбин пришёл в бессильную ярость, изрыгая проклятья и награждая своего противника самыми нелестными прозвищами. Но тот, схватив его за шиворот, так основательно встряхнул его, что у негодяя застучали зубы. Сведущие люди говорят, что из всех телесных наказаний, не причиняющих человеку увечья, эта добрая старая встряска есть самая мучительная кара. Такую-то встряску и задал теперь незнакомец Мальбину.

— А теперь убирайся-ка поскорее отсюда! — крикнул он. — В другой раз будешь знать, с кем имеешь дело!

И он шепнул Мальбину своё имя; едва только негодяй услыхал это имя, его лицо побледнело и вытянулось, и он вдруг присмирел.

Это имя подействовало на него сильнее, чем десяток ударов кулаком.

После этого незнакомец дал шведу такого пинка, что тот стрелой вылетел из палатки и растянулся за десять шагов на траве.

— А теперь, — сказал незнакомец, обращаясь к Мериэм, — не знаешь ли, где находится ключ от этой штучки, которая у тебя на шее?

Девушка показала пальцем на мёртвого Иенсена.

— Ключ был у него, — сказала она. — Он всегда носил этот ключ при себе.

Незнакомец наклонился над трупом и, обыскав платье Иенсена, нашёл ключ в одном из карманов. Ещё минуту — и Мериэм была на свободе.

— Ты отпустишь меня к моему Кораку? — спросила она.

— Я помогу тебе вернуться к твоему народу, — ответил он. — Откуда ты? Где твоё селение?

Он с удивлением смотрел на её странный, варварский наряд. Он считал её арабской девушкой, потому что она говорила по-арабски, но он никогда не видел, чтобы арабские женщины одевались так странно.

— Какого ты племени? Кто этот Корак? — снова спросил он.

— Корак? Корак — обезьяна. У меня нет другой родни. Мы с Кораком живём одни в джунглях, с тех пор, как Акут стал царём обезьян. Мой Корак должен был быть царём, но он не хотел.

Незнакомец с удивлением смотрел на неё.

— Ты говоришь, что Корак — обезьяна. А кто же ты?

— Я — Мериэм. Я — тоже обезьяна.

— Гм! — сказал незнакомец и не прибавил ни слова. Но по его глазам, которые с жалостью смотрели на девочку, можно было отчасти понять, что он думал. Он подошёл к ней и коснулся рукой её лба. Она отскочила назад с диким рычаньем. Он улыбнулся.

— Не бойся меня, — сказал он. — Я тебя не обижу. Я только хочу узнать, здорова ли ты, нет ли у тебя жара. Если ты здорова, мы вместе пойдём искать Корака.

Мериэм взглянула в его проницательные серые глаза. Она увидела в них доброту и благородство и позволила ему положить ладонь к ней на лоб и пощупать её пульс. Она казалась вполне здоровой.

— Давно ли ты стала обезьяной? — спросил человек.

— Я была тогда совсем маленькой девочкой, много, много лет тому назад. Корак пришёл и отнял меня у отца, который бил меня. С тех пор я и жила на деревьях с Кораком и Акутом.

— Где же в джунглях живёт Корак? — спросил незнакомец.

Мериэм сделала широкий жест рукой, который указывал, по крайней мере, на половину Африки.

— Могла бы ты найти дорогу к нему?

— Я не знаю, — ответила она, — но он найдёт дорогу ко мне.

— Я придумал! — сказал незнакомец. — Я живу недалеко отсюда. Я возьму тебя к себе, и моя жена будет о тебе заботиться, пока мы не найдём Корака или… пока Корак не найдёт нас. Если он может найти тебя здесь, он найдёт тебя и в моей деревне. Неправда ли?

Незнакомец оставался в палатке, пока Мальбин и его отряд не скрылись в джунглях. Мериэм покорно стояла рядом с ним, прижимая тонкой загорелой ручкой свою милую Джику к груди. Они беседовали. Незнакомец удивлялся, с каким трудом и напряжением девочка говорит по-арабски; он приписывал это её умственной неразвитости. Ведь он не мог знать, что уже много лет она не говорила ни одного слова на человеческих языках; впрочем, была ещё одна причина, почему она с трудом говорила на языке шейха; но об этой причине она и сама не подозревала.

Он пробовал уговорить её поселиться у него в деревне, т. е. в дуаре, по-арабски; но она умоляла его немедленно отправиться на поиски Корака. Он считал все её россказни бредом и решил, в крайнем случае, взять её к себе силой, но не оставлять в этой дикой местности во власти болезненных галлюцинаций. Но, как умный человек, он хотел сначала успокоить её, а потом настоять на своём. Он согласился идти искать Корака и направился с ней, как она хотела, к югу, хотя путь к его жилищу лежал на восток.

Мало-помалу он незаметно сворачивал к востоку. Девочка доверчиво шла за ним, не замечая его хитрости. Сначала она доверяла ему только по инстинкту: она чувствовала, что этот большой Тармангани не хочет её обидеть. Но, когда прошло несколько дней, и она увидела, что доброта и внимательность его к ней не уменьшаются, она стала сравнивать его с Кораком и привязалась к нему. Впрочем, верность её Кораку ни на минуту не ослабевала.

Четыре дня были они в пути и на пятый день пришли к большой поляне. Вдали девочка увидела возделанные поля и несколько строений. Она остановилась и с удивлением озиралась по сторонам, как бы собираясь бежать назад.

— Где мы? — спросила она.

— Мы не нашли Корака, — ответил незнакомец, — а так как путь наш лежал мимо моего дуара, я решил зайти сюда отдохнуть. Ты останешься пока здесь с моей женой, а за это время мои люди разыщут твою обезьяну, или она разыщет тебя. Тебе будет хорошо у меня, малютка; никто тебя не обидит, и ты будешь вполне счастлива.

— Я боюсь, бвана, — сказала девочка, — в твоём дуаре меня будут бить, как в дуаре у шейха, моего отца. Позволь мне вернуться в джунгли. Там Корак найдёт меня. Ему не придёт в голову искать меня в дуаре белого человека.

— Никто не будет бить тебя, дитя, — ответил белый человек. — Разве я тебя бил? А там всё — моё. С тобой будут хорошо обращаться. У нас никого не бьют. Жена моя будет очень рада тебе. Я пошлю своих людей в джунгли, и они отыщут Корака.

Девушка покачала головой.

— Им не привести его к тебе. Он убьёт их, потому что люди всегда старались убить его. Я боюсь. Отпусти меня, бвана.

— Ты не знаешь дороги в родные края, ты заблудишься. Львы и леопарды растерзают тебя в первую же ночь, и Корак уже никогда не найдёт тебя. Лучше останься у нас. Разве я не спас тебя от скверного человека? Ты у меня в долгу. Так останься же у нас хоть на несколько дней. Ведь ты — маленькая слабая девочка, и было бы очень жестоко оставлять тебя одну в джунглях.

Мериэм засмеялась.

— Джунгли — это мои отец и мать, — сказала она. — Они были добрее ко мне, чем люди. Я не боюсь джунглей. Я не боюсь ни льва, ни леопарда. Когда лев прыгнет на меня, тогда я испугаюсь. Но глупо бояться льва раньше, чем он прыгнет на тебя. Я не боюсь льва. Он большой и шумный. Я услышу и увижу его, я почувствую его запах и успею убежать на дерево. Я не боюсь джунглей, я люблю их. Я лучше хотела бы умереть, чем покинуть их навсегда. Но твой дуар так близко к джунглям. Ты был добр ко мне. Я пойду с тобой и останусь у тебя, пока мой Корак не придёт ко мне.

— Отлично, — сказал незнакомец, и они пошли по цветущей степи к благоустроенной африканской ферме.

Бесстрашно поглаживая маленькой ручкой огромных овчарок, выбежавших им навстречу, Мериэм подошла к большому дому. На пороге их встретила женщина в белом платье. Девочка испугалась её больше, чем могла испугаться зверя. Она остановилась в колебании и вопросительно взглянула на своего нового друга.

— Это моя жена, — сказал он, — она очень рада, что ты пришла.

Он поцеловал жену и, повернувшись к девочке, представил её жене.

— Это Мериэм, моя дорогая, — сказал он по-арабски и начал рассказывать, как он нашёл её.

Жена его была очень красива. Мериэм видела, что лицо у неё доброе и нежное. Мериэм скоро перестала её бояться. Когда Бвана кончил свой рассказ, белая женщина поцеловала Мериэм и назвала её «милой, бедненькой малюткой»; что-то странно защемило сердечко девочки. Она спрятала лицо в груди своего нового друга. Девочка никогда не знала материнской ласки, и что-то совсем неожиданное и новое пробудил в ней добрый голос жены белого человека. Она вдруг заплакала; слёзы, первые слёзы в её жизни, утешили и облегчили её.

Так Мериэм, маленькая дикарка Мериэм, попала из диких джунглей в культурный, приветливый дом. «Бвана» и «Моя Дорогая» (так называла она своих новых друзей) относились к ней, как отец и мать. Страхи её совершенно прошли, и она платила им преданностью и любовью. Она была теперь согласна жить у них, пока они не найдут Корака или пока Корак не найдёт её. Корака она всё же любила больше всех.

XV. Поход павианов

Израненный, усталый и печальный вернулся Корак обратно в джунгли и пошёл по следам павианов. Он не нашёл их ни там, где видел их в последний раз, ни там, где они всегда обитали. Но, в конце концов, он набрёл на их свежие следы и помчался за ними вдогонку. Вскоре он настиг их. Они медленно двигались к югу. Это было одно из их обычных переселений, цель которых могли объяснить только сами павианы. При крике часового, который первый заметил белого воина, бегущего к ним по ветру, всё стадо остановилось. Павианы начали что-то бормотать и угрожающе зарычали. Самцы насторожились и приготовились к бою. Матери криками сзывали детёнышей и вместе с ними прятались за спинами самцов, своих повелителей и кормильцев.

Корак громко окликнул царя павианов, который медленно и осторожно выступил вперёд, услышав знакомый голос. Он старательно нюхал воздух, так как не совсем доверял своим глазам и ушам. Корак стоял неподвижно. Павианы — нервные создания: их очень легко разозлить или напугать, и они могут так же легко броситься в атаку, как в паническое бегство.

Царь павианов приблизился к Кораку. Он обошёл его со всех сторон, ворча, внюхиваясь, вглядываясь. Корак заговорил первый.

— Я — Корак, — сказал он. — Я отворил клетку, в которой ты был заперт. Я спас тебя от Тармангани. Я — Корак, Убийца. Я — твой друг.

— Хух! — прорычал царь. — Да, ты — Корак. Мои уши сказали мне, что ты — Корак; мои глаза сказали мне, что ты — Корак; теперь мой нос говорит мне, что ты — Корак. Мой нос никогда не ошибается. — Я — твой друг. Идём с нами, мы будем охотиться вместе.

— Кораку теперь не до охоты, — ответил юноша. — Гомангани похитили его Мериэм. Они увели её к себе в деревню. Корак один не сумел освободить её. Корак освободил тебя. Собери же свой народ и помоги Кораку освободить Мериэм.

— Гомангани бросают много острых палок. Они проколют ими тела моих подданных. Они убьют нас. Гомангани — злое племя. Они убьют нас, если мы войдём к ним в деревню!

— У Тармангани есть палки, которые делают много шума и убивают издалека, — ответил Корак. — У них были эти палки, когда Корак освободил тебя из западни. Если бы Корак убежал тогда, ты до сих пор был бы пленником Тармангани.

Павиан опустил голову. Вокруг него и белой обезьяны широким кругом толпились самцы его племени. Они сверкали глазами, толкались, глазели на своего царя и на странное существо, которое называло себя Мангани, но было так похоже на ненавистных им Тармангани. Царь взглянул на старейших самцов, как бы спрашивая у них совета.

— Нас слишком мало, — буркнул один.

— Нужно позвать павианов, живущих в стране холмов, — советовал второй. — Их больше, чем листьев на деревьях. Они тоже ненавидят Гомангани. Они очень дики и любят сражаться. Мы попросим их присоединиться к нам. Тогда мы сможем убить всех Гомангани, живущих в джунглях.

Он встал и свирепо завыл, ощетинивая свою жёсткую шерсть.

Корак не мог уговорить их. Они охотно помогут ему; но они сделают это по-своему. Им непременно надо заключить союз со страной холмов. Кораку пришлось уступить; единственное, чего ему удалось добиться от павианов, — это чтобы они постарались выйти в поход поскорее; хорошо ещё, что царь согласился собственной персоной немедленно отправиться к холмам в сопровождении дюжины сильнейших самцов и Корака!

Втянувшись в интересную авантюру, павианы преисполнились энтузиазма. Делегация немедленно отправилась в путь. Они шли вначале очень быстро. Но, выйдя из леса на открытую поляну, они поплелись совсем медленно. За каждым кустом им чудился лев или леопард. Павианы, когда они идут стадом, ничего не боятся; но, когда их немного, они очень трусливы.

Двое суток отряд шёл по дикой стране, сначала по джунглям, потом по открытой равнине, по направлению к горам, заросшим лесами. Корак никогда ещё не бывал в этих местах. Это была приятная перемена обстановки; джунгли успели уже наскучить ему. Впрочем, у него не было времени наслаждаться природой. Мериэм, его Мериэм была в опасности! Пока он не увидит её, он не может думать ни о чём другом.

Достигнув леса, покрывавшего склоны гор, павианы пошли ещё медленнее. Изредка они издавали жалобные, призывные звуки. Потом тихо шли, прислушиваясь. Наконец, в один прекрасный день издалека донеслись ответные крики.

Павианы, продолжая кричать, пошли по направлению голосов. Так добрались они до своих сородичей, которые в огромном числе шли им навстречу. Корак был поражён зрелищем, которое открылось его глазам. Перед ним была сплошная стена из павианов: на каждой ветке дерева цеплялось по нескольку этих животных. Вся эта стена, такой же высоты, как деревья, надвигалась на них с протяжными, жалобными криками. За первой стеной, насколько глаз мог видеть сквозь листву и гущу павианьих тел, вздымалась вторая, такая же; это были младшие павианы, продвигавшиеся вплотную за старшими. Их были тысячи и тысячи. Что стало бы с маленькой делегацией, если бы хоть один из этой массы рассердился или испугался?

Но ничего неприятного не случилось. Оба царя встретились и, согласно обычаю, принялись старательно обнюхивать друг друга; очевидно, результаты исследования их удовлетворили; они поочерёдно почесали друг другу спину, а затем заговорили. Друг Корака объяснил цель их прибытия. Корак, до тех пор прятавшийся за кустом, теперь показался монарху и народу. Его вид вызвал необычайное удивление и возбуждение среди павианов. С минуту он боялся, что его вот-вот разорвут на части; боялся он только за Мериэм: если он умрёт, никто не придёт к ней на помощь.

Тем временем цари успокоили возбуждённый народ, и Кораку было разрешено приблизиться. Павианы осторожно подбегали к нему и обнюхивали его со всех сторон. Когда он заговорил с ними на их родном языке, они были чрезвычайно удивлены и польщены. Он рассказал им о Мериэм, о своей жизни в джунглях; он сказал им, что всегда был другом обезьян, от маленьких Ману до Мангани, больших обезьян.

— Гомангани, которые отняли у меня Мериэм, — ваши враги, — говорил он. — Они убивают вас. Павианы, живущие в долине, слишком малочисленны и не могут бороться с ними. Они говорили мне, что вас очень много и что вы все — удивительные храбрецы. Вас много, как травинок в степи, как листьев в лесу. Даже Тантор-слон боится вас — так вы отважны! Мне говорили, что вы будете рады пойти с нами на деревню Гомангани, чтобы наказать этот скверный народ. А я, Корак, Убийца, тем временем освобожу свою Мериэм.

Царь выставил грудь вперёд и выпрямился на своих неуклюжих ногах. Его подданные поступили так же. Они были весьма польщены речью этого странного Тармангани, который называет себя Мангани и говорит на обезьяньем языке.

— Да, — сказал один из самцов, — мы, жители холмов, могучие бойцы! Тантор боится нас. Нума боится нас. Шита боится нас. Гомангани, живущие на холмах, дрожат, когда мы проходим, и рады, если мы их не трогаем. Я готов идти с тобой в деревню Гомангани один. Я — старший сын Царя. Я один убью всех Гомангани, живущих на равнине.

И он выпятил свою волосатую грудь колесом и стал горделиво поглядывать по сторонам.

— Я — Губ, — закричал другой. — У меня длинные клыки. У меня острые клыки. У меня крепкие клыки. Они впивались в мягкое мясо не одного Гомангани. Я один убил сестру Шиты. Губ пойдёт с тобой на равнины и убьёт так много Гомангани, чтобы некому было считать мертвецов.

И он, приосанившись, с гордостью посмотрел на самок и на молодёжь.

Корак вопросительно взглянул на царя.

— Твои бойцы очень храбры, — сказал он, — но царь храбрее всех!

Косматый царь отвечал громовым рёвом, который раскатами разнёсся по лесу. Маленькие павианята попрятались за волосатые спины самок. Возбуждённые воины запрыгали на ветвях, присоединяя свои голоса к голосу монарха. Лес задрожал от их воинственного рёва.

Корак подошёл к царю вплотную и прокричал ему в ухо: «Идём!». И они двинулись через лес и горы к равнине, где находилась деревня Ковуду, ненавистного Гомангани. Это был фантастический поход небывалого войска, разъярённого ненавистью и жаждой крови.

Они достигли деревни на второй день. Было уже после полудня. Экваториальное солнце невыносимо палило, и в деревне царило безмолвие. Страшное войско медленно и бесшумно подвигалось вперёд. Можно было уловить только приближающийся шелест листвы, как бы от дуновения нарастающего ветерка.

Корак и оба царя шли впереди всех. Около самой деревни они остановились, чтобы подождать остальных. Теперь царила полная тишина. Корак бесшумно вскарабкался на дерево, которое склонялось над изгородью. Он огляделся вокруг. Наконец-то настало время действовать. Павианы обступили деревню. Он всю дорогу старался им втолковать, что они не должны трогать белую самку, находящуюся в деревне. Всех же остальных Гомангани он отдавал им на растерзание. И, подняв голову к небу, он издал протяжный вой. Это был сигнал.

Три тысячи косматых чудовищ с диким рёвом ворвались в деревню Гомангани. Перепуганные воины выскакивали из хижин. Матери с детьми на руках кинулись к воротам. Ковуду собрал своих воинов вокруг себя и бросился с ними на нежданных врагов. Копья тучей полетели в ревущее стадо зверей.

Корак руководил нападением. Негры были поражены ужасом, увидев белого юношу во главе тысяч бешеных павианов. Им не пришлось долго сопротивляться. У них не хватало времени доставать из колчанов стрелы. Со всех сторон деревню окружали павианы; они терзали несчастных негров клыками и когтями, и самым диким, самым кровожадным, самым свирепым из них был Корак, Убийца.

Чёрные воины в паническом ужасе бросились к лесу; у ворот деревни Корак остановился; предоставив своим союзникам преследовать бегущих, он направился к хижине, где была заключена Мериэм. Хижина оказалась пустой. Корак с отчаянием бросился по деревне, обошёл одну за другой все хижины — Мериэм нигде не было. Где же она? Он был уверен, что бегущие негры не увели её при бегстве с собой, — в этом случае он увидел бы её.

Одно только предположение оставалось вероятным: они убили и съели её. Волна кровавой ярости ударила ему в голову. До него доносился вой павианов и крики обречённых жертв; он бросился с диким рычаньем туда. Когда он пришёл на поле битвы, павианы уже начинали уставать; чёрные, сбившись в кучу, с отчаянием отражали натиск немногих обезьян, которые всё ещё продолжали кидаться на них.

Корак с дерева прыгнул в самую гущу воинов Ковуду. Бешенство ослепляло его. Как раненая львица, он бросался то туда, то сюда, нанося своим кулаком сокрушительные удары.

Снова и снова впивались его зубы в тела врагов. Он налетал на одного и, увёртываясь от ответного удара, сшибал с ног второго. Его союзником был тот суеверный ужас, который при одном его виде возникал в сердцах чернокожих: не человеком считали они этого белого воина, рычащего, как дикий зверь, этого повелителя свирепых павианов. Он был духом лесов — страшным богом зла, который пришёл покарать их за неповиновение. И лишь немногие негры решались сопротивляться и поднимать руку на божество.

Те, которые могли ещё бежать, бежали без оглядки. Весь в крови, Корак остановился, прерывисто дыша. Он жаждал новых жертв. Павианы толпились вокруг него. Пресытившись кровью и устав от битвы, они легли на землю.

Далеко отсюда Ковуду собирал своих рассеянных соплеменников и подсчитывал потери. Народ его был в панике. Никто не хотел больше оставаться в этой стране. Они не соглашались вернуться в деревню даже для того, чтобы захватить своё имущество. Они бежали всё дальше и дальше…

Так Корак изгнал единственное племя, которое могло указать ему, где искать Мериэм. Он уничтожил этим последнюю возможную связь между собой и людьми доброго Бваны, которые были посланы к этой деревне, чтобы отыскать его в роще джунглей.

А в это время Мериэм находилась за сто миль от него.

XVI. Встреча у львиной западни

Быстро летели дни в доме, где поселилась Мериэм. Первые дни она всё время рвалась в джунгли на поиски своего Корака. Бвана — так она продолжала называть своего благодетеля — послал отряд верных людей в деревню Ковуду, чтобы узнать у старого дикаря, откуда он достал эту девочку. Бвана поручил им кроме того выведать у негров, не слыхали ли они чего-нибудь про человека-обезьяну, которого зовут Корак. Если бы оказалась маленькая надежда, что такая обезьяна действительно существует, он велел во что бы то ни стало разыскать её. Бвана был почти убеждён, что Корак — плод болезненной фантазии девушки. Он думал, что, испытав на себе жестокое обращение негров, пережив столько мук в плену у шведов, она потеряла рассудок. Но со временем, когда он лучше присмотрелся к ней в обычных условиях тихой жизни на африканской ферме, он вынужден был констатировать, что девушка вполне нормальна во всех отношениях; и он часто подолгу задумывался над разгадкой её странного рассказа.

Жена белого, которую Мериэм окрестила «Моя Дорогая» (она слышала, что так называл её Бвана), очень заботливо относилась к одинокому и бесприютному найдёнышу. Мало-помалу она прониклась горячей любовью к девочке за её живой, добрый и открытый нрав. И Мериэм отвечала ей такой же привязанностью и глубоко уважала её.

Через месяц, когда вернулся отряд, посланный на поиски Корака, Мериэм была уже не дикой, полуголой Тармангани, а изящно одетой европейской девушкой. Она сделала большие успехи в английском языке: Бвана и Моя Дорогая отказывались говорить с ней по-арабски, с тех пор как она начала учиться по-английски.

Отряд, посетивший деревню Ковуду, нашёл её совершенно разрушенной и покинутой всеми жителями. Люди на несколько дней разбили лагерь в окрестностях деревни и систематически обыскивали джунгли, но никаких следов Корака не нашли; им не встречались даже большие обезьяны, о которых говорила Мериэм. Эти известия повергли девушку в отчаяние; она решила сама отправиться на поиски Корака, но Бвана уговорил её подождать несколько недель. Он сам пойдёт искать Корака, когда найдёт свободное время. Но проходили дни и месяцы, ничто не изменялось, и Мериэм продолжала тосковать по Кораку.

Мериэм было теперь шестнадцать лет, но ей можно было дать девятнадцать. Она была очень красива: густые, чёрные волосы окаймляли смуглое лицо, дышавшее здоровьем и невинностью. Тоска по Кораку разрывала ей сердце, но она старалась скрыть своё горе.

Теперь она превосходно говорила по-английски и умела читать и писать. Однажды Моя Дорогая в шутку заговорила с ней по-французски; к величайшему её удивлению, Мериэм ответила ей тоже по-французски. Правда, говорила она медленно, запинаясь, но чрезвычайно правильно, как говорят люди, с детства знающие французский язык. Они стали говорить по-французски каждый день, и Моя Дорогая удивлялась тем непостижимо быстрым успехам, которые делала девушка. Стараясь припомнить слова, которые заданы были ей на урок, она, к своему собственному изумлению, вспоминала совсем другие французские слова, которых никогда не учила. Её учительница, англичанка, чувствовала, что произношение Мериэм лучше её собственного. Впрочем, учиться читать и писать по-французски девушке было очень трудно.

— Ты, конечно, слышала французский язык в дуаре у твоего отца? — спрашивала Моя Дорогая. Мериэм покачала головой.

— Возможно! — отвечала она, — хотя мне помнится, что я никогда не видела французов в дуаре. Отец ненавидел французов и враждовал с ними. Я никогда не слыхала этих слов, но они почему-то кажутся мне очень знакомыми. Я не могу понять, почему они кажутся мне такими знакомыми…

— Я тоже не понимаю, — сказала Моя Дорогая.

Вскоре после этого разговора в дом белого человека прибыл гонец с каким-то письмом. Когда Мериэм узнала содержание письма, она пришла в большое возбуждение. К ним едут гости! Несколько английских дам и молодых людей из аристократического общества приняли приглашение, которое послала им Моя Дорогая, и приедут на месяц, чтобы поохотиться и побродить по джунглям. Мериэм ждала их с большим нетерпением. Каковы они? Будут ли они обходиться с ней так же мягко и ласково, как Бвана и Моя Дорогая, или они такие же бессердечные, как все прочие белые? Моя Дорогая сказала ей, что все они очень славные, и что Мериэм, несомненно, полюбит их. Они такие деликатные, воспитанные!

К удивлению Моей Дорогой, Мериэм, ожидая посторонних людей, не обнаружила никакой застенчивости; как-то даже не верилось, что она дикарка из джунглей.

Едва она уверилась, что незнакомые люди не укусят её, она стала ожидать их с любопытством, предвкушая новые, неизведанные удовольствия. Казалось, она ничем не отличалась от всякой другой молоденькой и хорошенькой барышни, которая ожидает гостей.

Наконец гости приехали — трое мужчин и две женщины — жёны двух старших мужчин. Младший из них был мистер Морисон Бэйнс, сын британского лорда, очень богатый молодой человек. Он успел уже изведать все развлечения, которые могли дать ему европейские столицы, и теперь был рад случаю побывать на другом континенте и испытать новые приключения и новые наслаждения.

На всё не европейское он смотрел, как на совершенно не заслуживающее внимания. Но он был не прочь насладиться новизной африканской жизни и извлечь из новых незнакомых людей максимум возможных удовольствий. Со всеми он был учтив и любезен — разве что чуть-чуть высокомерен по отношению к тем, кого он считал ниже себя; надо, впрочем, оговориться, что он был на равной ноге с весьма немногими.

Он был прекрасно сложен, недурён собой, и у него было достаточно здравого смысла: он понимал, что если он считает себя вправе взирать на прочих людей свысока, то и прочие люди могут чувствовать себя вправе смотреть свысока на него; поэтому, он старался прослыть демократом и славным малым. Он и вправду был славным малым. Конечно, его эгоизм бросался в глаза, но никогда не становился обузой для его друзей и знакомых. Таким, по крайней мере, был мистер Морисон Бэйнс в Европе; каким он мог бы оказаться в центральной Африке, предсказать было трудно.

Вначале, в присутствии новых людей, Мериэм робела и смущалась. Её благодетели сочли благоразумным не рассказывать никому о её необычайном прошлом, и все считали её их воспитанницей, не расспрашивая о её происхождении. Всем она показалась очень милой, простой, весёлой; гости постоянно удивлялись тому, как сильно она любит джунгли и как хорошо их знает.

За этот последний год, живя у Бваны и Моей Дорогой, она часто каталась верхом в окрестностях фермы; она знала, в каких камышовых зарослях любят прятаться буйволы, где устраивают свои логовища львы, куда ходят звери на водопой. Всякого зверя умела она высмотреть, как бы он ни прятался. Но особенно удивляло европейских гостей её умение чувствовать присутствие хищника там, где они сами ничего не могли заметить.

Морисон Бэйнс нашёл Мериэм прелестной и очаровательной девушкой. Он с самого начала был восхищён ею. Он и не надеялся завести столь приятное знакомство в африканском имении своих лондонских друзей. Молодым людям приходилось часто бывать вместе, так как они были единственные холостые люди во всём этом маленьком обществе. Мериэм, не привыкшая к ухаживанию таких ловких кавалеров, как Бэйнс, была очарована им. Его рассказы об огромных городах, которых она никогда не видела, удивляли и восхищали её. Во всех своих рассказах Морисон всегда выставлял себя на первое место, и девушка считала его героем.

Постепенно образ Корака стал тускнеть у неё в душе. Он не был уже для неё непрестанно существующей действительностью, он превратился в воспоминание.

Со времени приезда гостей Мериэм никогда не сопровождала мужчин на охоте. Убийство как спорт никогда не привлекало её. Выслеживание зверей было для неё интересной забавой, но к убийству ради убийства она всегда питала отвращение. Когда Бвана охотился ради мяса — она была счастлива, если он брал её с собой. Но с прибытием лондонских гостей охота превратилась в жестокое развлечение. Охотились ради шкур и сильных ощущений, а не ради пищи. Когда мужчины уезжали на охоту, Мериэм оставалась дома с Моей Дорогой, или скакала на любимом пони по окрестным степям и лесам; во время этих прогулок ей казалось, что она живёт такой же дикой и привольной жизнью, как жила в джунглях. В такие минуты перед ней невольно вставал образ Корака, друга её детства.

Однажды, утомлённая долгой скачкой по лесу, она привязала пони к дереву, улеглась на широкой, удобной ветви и заснула. Ей приснился Корак; это видение мало-помалу расплывалось, и полуголый Тармангани превращался в англичанина, одетого в хаки и сидящего на охотничьем скакуне.

Её разбудило испуганное блеяние козлёнка. Мериэм вскочила на ноги. Мы с вами, если бы даже и расслышали этот слабый жалобный звук, не могли бы понять его значение; Мериэм сразу поняла, что козлёнок почувствовал приближение хищника.

Для Корака любимой забавой и спортом было похищать добычу перед самым носом у Нумы; Мериэм тоже не раз случалось вырывать лакомые куски почти из самой пасти царя зверей. Теперь, услышав блеяние козлёнка, она вздумала повторить эту игру в прятки со смертью.

Она быстро скинула с себя амазонку, ботинки и чулки, чтобы бесшумнее подойти к зверю. Она хотела сбросить и свои верховые панталоны, но вспомнила наставления Моей Дорогой, что нехорошо ходить совсем голой.

За поясом у неё был заткнут охотничий нож. Карабин её висел в своём футляре на седле пони, который был привязан к дереву. Револьвер она оставила дома.

Мериэм пошла на голос козлёнка. Она знала, что он находится у пруда, где обыкновенно пьют львы. Никто никогда не видал здесь хищников, но Мериэм знала, что козлёнок напуган либо львом, либо пантерой.

Скоро она узнает это наверняка, потому что она быстро приближается к бедному животному. Но почему он не бежит от опасности? Почему он стоит неподвижно и блеет на одном и том же месте? Подбежав к козлёнку, она увидела, что несчастный крепко привязан к колу верёвкой, а рядом вырыта яма, в которую налита вода.

Мериэм взобралась на ближайшее дерево, спряталась в густой листве и напряжённо вглядывалась в окружающую просеку: где же охотник, привязавший козлёнка? Это — не Бвана, нет! Бвана так не охотится. Он никому не позволяет мучить беззащитных животных, делать их приманкой для тигров и львов, а его слово — закон для тех, кто охотится в его многомильных владениях.

— Должно быть, козлёнка привязали какие-нибудь захожие дикари, не знающие здешних порядков, — говорила себе Мериэм. — Но куда же они девались? Где они? Как она ни всматривалась, её зоркие глаза ничего не могли разглядеть.

И где же Нума? Почему он так медлит, почему не бросается на этот лакомый кусок, на эту бедненькую беззащитную тварь? Он несомненно здесь, поблизости, иначе козлёнок не блеял бы так жалобно, как будто чувствуя надвигающуюся смерть. Ах, вот он где! Он притаился в кустарнике, справа, в нескольких ярдах от неё. Ветер дует прямо на козлёнка, так что козлёнок чует страшный запах свирепого зверя; а Мериэм — в стороне: этот запах до неё не доносится.

Перебраться по деревьям на противоположную сторону просеки, поближе к козлёнку, подбежать к нему и перерезать верёвку, которой он привязан к колу, — на это потребуется не больше минуты. Конечно, в эту самую минуту Нума может прыгнуть на козлёнка, и ей едва ли удастся ускользнуть от него на ветви высокого дерева, но всё же козлёнка необходимо спасти во что бы то ни стало! Опасности она не боится: ей случалось прежде не раз выходить с честью из более серьёзных переделок.

Если она медлила, то не потому, что боялась Нумы, а потому, что боялась невидимых охотников. Если это — чернокожие, то легко может случиться, что те копья, которые они держат наготове для Нумы, с таким же успехом полетят в того, кто собирается испортить им охоту.

Но вот козлёнок снова отчаянно затрепетал, стараясь порвать верёвку. Его жалобное блеяние отозвалось в сердце девушки острой болью. Позабыв всякие страхи, она начала перебираться по ветвям на другую сторону просеки, стараясь двигаться так, чтобы Нума не заметил её. Наконец, она добралась до деревьев на той стороне. Здесь она остановилась на мгновение и бросила взгляд в сторону льва. Она увидела, что мощный хищник как раз в эту минуту поднимается из своей засады; он выпрямился во весь рост и глухо зарычал: это значило, что он готов.

Мериэм выхватила из-за пояса нож и, спрыгнув на землю, быстро подбежала к козлёнку. Нума увидел её. Он нервно забил хвостом по своим красно-бурым бокам и издал зловещее рычание. Но на минуту он не тронулся с места, как будто изумлённый и озадаченный внезапным появлением странного существа, выпрыгнувшего из джунглей.

Были и другие глаза, которые с неменьшим изумлением смотрели на бесстрашную девушку, чем жёлто-зелёные глаза хищника: это были глаза белого человека, притаившегося в терновнике бома. Он даже привстал и вытянул голову, увидев, как Мериэм проворно перебралась по ветвям через просеку и подскочила затем к козлёнку. Белый человек заметил, что Нума на мгновение задержал свой прыжок. Он поднял свой карабин и прицелился зверю прямо в грудь. В эту минуту девушка наклонилась над козлёнком, в её руках сверкнул острый нож, и маленький пленник свободен! С радостным блеянием кинулся он в чащу леса. Девушка повернулась, чтобы бежать к тому дереву, откуда она так неожиданно спрыгнула, изумив одновременно и льва, и козлёнка, и человека.

Повернувшись, она обратилась лицом к охотнику; он взглянул, и глаза его чуть не выскочили из орбит. Он издал приглушённый крик. Она! Теперь наступил момент вспомнить о льве, разъярённом и раздосадованном, который вот-вот сделает свой страшный прыжок.

Карабин белого человека был направлен прямо в грудь зверя; ему оставалось нажать курок. Но он колебался. Глаза его перебегали с девушки на льва и обратно. Почему он медлил? Неужели потому, что он не хотел спасти девушку, которая испортила ему охоту? Или, может быть, он боялся, что выстрел привлечёт к нему её внимание, и она увидит его? Это предположение казалось правдоподобным. Маленькое движение пальца могло спасти девушку от когтей разъярённого хищника, или, по крайней мере, замедлить страшный прыжок, но он всё-таки не нажал на курок.

Глазами хищной птицы следил человек, как девушка бежала к деревьям, спасая свою жизнь. Всё описываемое — с того мгновения, как лев приподнялся для прыжка — произошло в какие-нибудь две секунды. Лев бросился за девушкой; дуло карабина следовало за ним: его широкая грудь оставалась непрерывно на прицеле. Одну минуту казалось, что девушке никак не спастись, тогда палец охотника сильнее прижался к собачке. Но в то же мгновение девушка сделала ловкий прыжок вверх, к свесившейся ветке дерева, и ухватилась за неё. Лев прыгнул за ней, но гибкая Мериэм скользнула в листву и очутилась на недосягаемой высоте; промедли она ещё полсекунды, она была бы растерзана львом.

У белого человека вырвался вздох облегчения. Он увидел, как девушка, очутившись в безопасности, сделала забавную гримасу и принялась дразнить разозлённого льва, ревевшего от досады; потом она с весёлым смехом умчалась в лес.

Лев с глухим ворчаньем бродил около часа вокруг ямы с водой; сотню раз охотник мог уложить наповал свою жертву. Почему же он не спустил курка? Боялся ли, что его выстрел привлечёт внимание девушки и что она может вернуться?

Наконец Нума, всё ещё злобно рыча, величественно направился в джунгли. Охотник вылез из своей засады и через час добрался до маленькой охотничьей стоянки, расположенной в чаще леса. Там его встретили несколько чернокожих слуг, которые, видимо, не были очень обрадованы его возвращению. Белый охотник был широкоплечий, сильный гигант; его загорелое лицо с хищными чертами украшала большая русая борода, по крайней мере, когда он входил к себе в палатку; когда же он вышел из неё час спустя, его лицо было гладко выбрито.

Чернокожие смотрели на него с изумлением.

— Узнаёте вы меня? — спросил он.

— Даже гиена, которая тебя породила, и та не узнала бы тебя теперь, бвана, — ответил один из чернокожих.

Бритый человек замахнулся на дерзкого негра кулаком, но негр, очевидно, привык к этому жесту и ловко ускользнул от удара.

XVII. Высокородный Дон Жуан

Мериэм медленно возвращалась к тому дереву, на котором она оставила свою амазонку, сапоги и чулки. Она напевала весёлую песенку; но, когда она приблизилась к дереву, песенка сразу замерла у неё на устах: она увидела на ветвях этого дерева несколько павианов, которые завладели принадлежностями её туалета и весело забавлялись, примеряя их на себя.

Заметив приближающуюся девушку, они не выказали ни малейшего испуга; напротив того, они обнажили клыки и грозно зарычали. Им ли бояться слабенькой, жалкой самки Тармангани?

За лесом, по открытой равнине, возвращались с охоты несколько всадников. Они ехали, разбившись на небольшие группы, так как надеялись на обратном пути выследить на поляне бродячего льва. Мистер Морисон Бэйнс держался ближе к лесу. Всматриваясь в волнистую равнину, покрытую мелким кустарником, он заметил на самой опушке леса какое-то живое существо.

Он направил туда коня. Его непривычный глаз долго не мог разглядеть, что это такое. Но подъехав ближе, он увидел, что это самая обыкновенная лошадь. Он уже хотел повернуть, когда вдруг ему бросилось в глаза, что лошадь как будто осёдлана. Он подъехал ещё ближе. Да, действительно, лошадь — под седлом.

Вглядевшись, он узнал любимого коня Мериэм. Он почувствовал приятное возбуждение, предвкушая встречу с прелестной девушкой.

Он подскакал галопом к лошади. Мериэм должна быть в лесу, поблизости. Ему стало жутко при мысли, что беззащитная девушка бродит одна по джунглям; джунгли казались ему кишащими кровожадными зверями и преисполненными ужаса. Он соскочил с коня и вошёл в лес. Он был уверен, что девушка тут, в двух шагах, и предполагал произвести большой эффект своим неожиданным появлением.

Он прошёл несколько шагов, когда его остановил шум, доносившийся с верхушки ближайшего дерева. Подняв голову, он увидел нескольких павианов, которые дико рычали. Подойдя ближе, он разглядел, что в руках у одного из них — женская амазонка, а у других — сапоги и чулки. Сердце его замерло при виде этой сцены. Как же иначе это объяснить? Павианы убили Мериэм и сняли с неё одежду! Он содрогнулся при этой мысли.

Он всё-таки решил крикнуть, позвать её, но в этот момент, взглянув на соседнее дерево, он заметил в листве её, Мериэм; она цеплялась за ветви с ловкостью обезьяны. Один из павианов приближался к ней с угрожающим рычаньем; Морисон поднял карабин и прицелился, чтобы выстрелить в отвратительного зверя, но вдруг он услышал, что девушка заговорила.

Морисон едва не выронил ружья от удивления: из уст прелестной Мериэм вырывались странные, глухие, бормочущие звуки, похожие на те, которые издавали павианы. Обезьяны перестали ворчать и стали слушать. Они, очевидно, были удивлены не меньше мистера Морисона Бэйнса. Они медленно приблизились к девушке; она не выказывала ни малейшего страха. Они так плотно окружили её, что Бэйнс не мог стрелять из боязни попасть в неё. Да он и забыл совсем о своём ружье: он застыл на месте, сгорая от любопытства.

Девушка разговаривала с павианами! Они дружелюбно отвечали ей! Затем они начали возвращать ей одну за другой все принадлежности туалета; пока она одевалась, они, обступив её, весело болтали, а девушка смеялась и отвечала. Мистер Морисон Бэйнс, сидя внизу под деревом, таращил глаза от удивления. Затем он встал и вернулся к своей лошади.

Когда через несколько минут Мериэм вышла из лесу, она нашла его возле своего коня.

Он смотрел на неё с невыразимым удивлением и даже с некоторым страхом.

— Я увидел вашу лошадь, — сказал он, запинаясь, — и решил подождать вас здесь, чтобы проводить домой. Вы не сердитесь?

— Конечно, нет, — ответила она, — напротив, я очень рада!

Они ехали рядом. Морисон несколько раз бросал взгляд на строгий, красивый профиль девушки и не мог понять, был ли это фантастический сон, или он видел в действительности, как эта милая женственная барышня минуту назад так странно, даже неприлично, забавлялась с отвратительными павианами и беседовала с ними так же легко и непринуждённо, как беседовала с ним.

Всё это было невероятно, непостижимо! Однако он видел всё это своими собственными глазами!

И, когда он глядел на неё, другая навязчивая мысль кружилась у него в мозгу: девушка так мила, так притягательно красива; но, увы, он ничего не знает о ней, ни о её происхождении. Её окружает какая-то тайна…

Что же это за необыкновенная девушка, которая лазает по деревьям и беседует с павианами в джунглях?.. Непостижимо…

Морисон снова нахмурил брови. Мериэм взглянула на него.

— Вам жарко, — сказала она. — Это странно. Сейчас стало довольно прохладно, солнце уже садится. Почему же вы так разгорячены?

Ему не хотелось говорить ей, что он видел её с павианами; но вдруг, неожиданно для самого себя, он заговорил.

— Я разгорячён от волнения! — сказал он. — Я проезжал мимо опушки и заметил вашу лошадь. Я пошёл в лес искать вас и хотел удивить неожиданным появлением. Но мне пришлось самому порядочно удивиться: вы сидели на дереве… с павианами…

— Ну, да, так что же? — она сказала это равнодушно, как будто барышня, интимно беседующая в джунглях с дикими зверями, была самым обыкновенным явлением.

— Боже, как это было ужасно! — воскликнул Морисон.

— Ужасно? — повторила Мериэм, с удивлением поднимая брови. — Что ж тут ужасного? Это мои друзья. Разве это ужасно, когда разговаривают с друзьями?

— И вы действительно говорили с павианами? Они понимали вас, а вы — их?

— Конечно!

— Но ведь это — отвратительные животные, самые мерзкие, самые низкие животные…

— Они совсем не мерзкие! — ответила Мериэм. — Мои друзья не могут быть мерзкими. Я жила среди них много лет перед тем, как Бвана нашёл меня и взял сюда. Их язык — мой родной язык. Неужели я должна перестать разговаривать с ними только потому, что мне пришлось на время поселиться среди людей?

— На время? — вскричал Морисон, — не хотите же вы этим сказать, что собираетесь снова вернуться к ним? Ну, знаете, мы уже договорились… до нелепости! Нет, вы просто мистифицируете меня, мисс Мериэм! Вы когда-нибудь хорошо обошлись с этими павианами, они вас узнали теперь и не тронули; но чтобы вы когда-нибудь среди них жили… нет, нет, это слишком нелепо!

— Тем не менее, это так! — настаивала девушка. Она видела, что при одной мысли об этом он испытывает неподдельный ужас, сквозящий во всём его тоне и обращении, и забавлялась его растерянностью. — Да, я жила среди больших обезьян и ходила почти нагая… Я спала на деревьях, в листве. С Кораком и Акутом я охотилась за антилопами и кабанами и ела сырое мясо. Я любила с высокой ветви делать гримасы Нуме-льву и швырять в него ветками; он так рычал от злобы, что вся земля кругом дрожала. Корак устроил мне шалаш на ветвях огромного дерева и приносил мне плоды и мясо… Он защищал и кормил меня; он был очень добр ко мне… До тех пор, как я попала к Бване и Моей Дорогой, никто, никто не был так добр ко мне…

Голос её задрожал. Она совершенно забыла, что собиралась подразнить мистера Морисона. Она вспомнила о Кораке… Она так давно не вспоминала о нём…

Некоторое время они ехали молча, погружённые в собственные мысли.

Перед девушкой вставал образ прекрасного юноши, с леопардовой шкурой на плече. Вот он возвращается с охоты, прыгая по ветвям деревьев с ещё тёплой добычей за плечом; за ним виднеется грузная фигура огромной человекообразной обезьяны; Мериэм смеётся и радостно прыгает на гибких ветвях, приветствуя их возвращение. О, как сладко вспоминать это! А вот перед ней встаёт и другая картина — длинные, тёмные ночи — жуткие ночи джунглей… Так холодно, сыро и неуютно во время дождей. Словно из какого-то адского подземелья доносится снизу рычание невидимых хищников; там пантеры, львы, опасные гады, змеи… Ужасные ночи… Но они с лихвой искупались ясными, солнечными днями, дикой свободой джунглей и, больше всего, — дружбой Корака.

Морисон думал о другом, мысли прыгали и путались у него в голове. Чем глубже он разбирался в своих чувствах, тем очевиднее становилось для него, что он действительно влюбился в эту девушку, о которой ничего не знал до этой поры, и даже был готов подарить ей своё благородное имя. Он не может жениться на ней, как не может жениться на какой-нибудь павианихе. Для неё будет достаточно его любви, имя же своё он предоставит другой женщине — из своего круга.

Девушка, которая, по её же словам, жила полуголая среди обезьян, не может иметь очень точных представлений о добродетели. Если он сделает её своей любовницей, и это будет для неё слишком много. Чем больше мистер Морисон Бэйнс думал об этом, тем более он убеждался, что это самый благородный поступок. Как счастлива будет она там, среди лондонской роскоши. Она вдоволь будет пользоваться его любовью и его текущим счётом в банке. Но был один щекотливый пункт, который он хотел выяснить, прежде чем приступить к выполнению своей блестящей программы.

— Кто же были такие Корак и Акут? — спросил он.

— Акут был Мангани, — ответила Мериэм, — а Корак — Тармангани.

— А позвольте узнать, что это значит: Мангани и Тармангани?

Девушка рассмеялась.

— Вот вы — Тармангани, — объяснила она, — а Манга-ни — это… те, кто покрыты шерстью. Вы их зовёте обезьянами.

— Значит, Корак был белый человек?

— Да.

— И он был вашим… ж… вашим… эээ…? Он запнулся и покраснел. Девушка смотрела на него такими светлыми, невинными глазами, что ему стало вдруг стыдно.

— Моим чем? — спросила она простодушно, не догадываясь, на что намекает мистер Морисон.

— Вашим… эээ… братом? — пробормотал тот.

— Нет, Корак не был моим братом, — ответила она.

— Вашим супругом, в таком случае? Мериэм звонко расхохоталась; она была очень далека от мысли, что подобный вопрос оскорбителен.

— Супругом! — вскричала она. — Как по вашему, сколько мне лет? Я слишком молода, чтобы быть замужем. Я никогда и не думала о таких вещах. — Корак был… — на этот раз она замялась, так как никогда раньше не пробовала разобраться, кем ей приходился Корак. — Ну, да, Корак был… ну, просто Корак! — и она снова залилась весёлым смехом — над удивительной ясностью своего определения…

Он смотрел на неё и слушал её; она говорила, казалось, так искренне, но Морисон всё-таки никак не мог проникнуть в тайны её девичьей души. В то же время ему хотелось, чтобы его предположения относительно неустойчивости её добродетели оказались правдой, иначе ему придётся оставить свои планы. Почтенный мистер Морисон Бэйнс до известной степени не был лишён чувства совестливости.

***

Вскоре после того, однажды вечером, они вдвоём сидели на веранде. Они только что кончили партию тенниса. Выиграл Морисон. Он действительно был очень хорошим спортсменом. Он рассказывал Мериэм о Лондоне и Париже, о театрах, балах и банкетах, о прелестных женщинах и удивительных платьях, об их развлечениях, об их богатстве и блеске. Мистер Морисон был большой мастер по части увлекательной хвастливой болтовни. Его эгоизм сквозил в ней на каждом шагу, но он не был ни назойлив, ни утомителен…

Мериэм была очарована. Его рассказы казались молодой девушке волшебными сказками. Сам Морисон представлялся ей великим и удивительным человеком. Заворожённая, она молчала. Замолчал и он и вдруг нагнулся к самому её уху.

— Мериэм… — прошептал он. — Моя маленькая Мериэм! Могу ли я надеяться… что вы позволите мне называть вас «маленькой Мериэм»?

Девушка взглянула на него широко раскрытыми глазами. Но он уже стоял в тени, и она ничего не увидела. Она дрожала, но не отворачивалась от него. Он обвил руку вокруг её талии и прижал её к себе крепче.

— Я люблю вас! — шептал он.

Она молчала. Она не знала, что сказать. Она ничего не знала о любви. Она никогда не думала о ней. Но ей казалось, что это очень хорошо, когда любят. Так мало в своей жизни видела она доброты и сочувствия.

— Скажите же, скажите! — бормотал он. — Скажите, что вы тоже любите меня?

Их губы сблизились. Вдруг она ясно представила себе Корака и вспомнила его поцелуи. И тут она впервые догадалась, что значит любовь. Она осторожно выскользнула из его рук.

— Я не знаю, я не уверена в этом. Нужно подождать. Я ещё молода для замужества. Я боюсь, что Париж и Лондон испугают меня.

Мериэм поднялась. Образ Корака вновь встал в её воображении.

— Спокойной ночи! — сказала она. — Мне жаль будет покинуть эту страну, — и она показала на звёздное небо, на огромную луну, на тёмные заросли джунглей. — О, как я люблю её!

— Лондон вы полюбили бы ещё больше! — искренне сказал он. — И Лондон полюбил бы вас. Вы были бы знаменитейшей красавицей в любой европейской столице. Мир был бы у ваших ног, Мериэм.

— Спокойной ночи! — повторила она и вышла. Морисон вынул папироску из портсигара, закурил и, улыбаясь, выпустил струйку дыма, и струйка, синея, полетела к луне и растаяла в её свете.


Оглавление Начало Продолжение 1 Продолжение 2 Продолжение 3 Окончание
[На главную] [Алфавитный указатель] [Буква «Б»] [Берроуз Эдгар]

Если Вы заметили ошибки, опечатки, или у вас есть что сказать по поводу или без оного — емалируйте сюда.

Rambler's
Top100 Рейтинг@Mail.ru
X